Я вышла из детской и остановилась у поворота коридора, сложив руки перед собой.
На пороге стояла Ксения Павловна.
Ей было около тридцати, но выглядела она женщиной без определенного возраста — из тех, кого революция выдернула из светских гостиных и бросила в холодные коридоры советских канцелярий. Одета она была с той кричащей, нелепой роскошью эпохи раннего НЭПа, которая всегда выдает отчаянное желание казаться богаче, чем ты есть на самом деле. Из-под распахнутого каракулевого пальто с полинявшим бобровым воротником виднелось черное шелковое платье до колен, изуродованное косым разрезом по последней парижской моде. На тонких ногах красовались фильдекосовые чулки с грубо заштопанными на пятках стрелками и лакированные туфли-лодочки, густо залепленные петроградской ноябрьской слякотью.
На ее голове сидела фетровая шляпка-клош цвета переспелой вишни, надвинутая на самые брови, а под ней лихорадочно блестели подведенные сурьмой круглые карие глаза. Лицо было напудрено густо, до гипсовой белизны, а губы накрашены яркой жирной помадой в форме сердечка.
Сняв шляпку одним резким движением, гостья тряхнула коротко стриженными, завитыми в мелкую волну волосами и замерла посреди прихожей, шумно втягивая ноздрями воздух.
Она ждала привычного: запаха мышей, плесени и ледяного погреба. А вместо этого ее встретил густой, сытный дух свежеиспеченных рыбных пирогов, запах печного кирпича и чисто вымытого с мылом дерева.
Ксения нахмурилась. Ее тонкие, выщипанные в ниточку брови сошлись к переносице, образуя капризную складку. Взгляд метнулся по прихожей — и тут она увидела меня.
Я стояла прямо, в своем сером глухом платье с чистым полотняным воротничком, не двигаясь и не склоняя головы. Ни раболепия, ни смущения.
Свояченица генерала смерила меня медленным, уничтожающим взглядом — от тугого узла темных волос до начищенных носков ботинок. На ее губах проступила тонкая, брезгливая усмешка. Она прекрасно помнила прежнюю Полину: робкую сиротку, которая при звуке ее шагов жалась к плинтусу и лепетала извинения за каждое неосторожное слово.
— А, институтка, — протянула Ксения Павловна, небрежно стягивая с пальцев узкую лайковую перчатку. — Ты еще жива? Софья Андреевна на той неделе сказывала, что ты Богу душу отдаешь. Надо же, какая живучая порода у смолянок. Не иначе, генеральские пайки на пользу пошли.
— Добрый день, Ксения Павловна, — спокойно ответила я, не меняя позы. — Рада видеть вас в добром здравии.
Она фыркнула, стянула вторую перчатку и сделала то, чего я от нее и ждала.
Привычным барским жестом, выверенным годами прежней сытой жизни, она разжала пальцы. Мокрые, испачканные уличной грязью лайковые перчатки с глухим шлепком упали на чистый паркет прямо у моих ног.
— Подними, милочка, — небрежно бросила гостья, поворачиваясь к зеркалу и поправляя прическу. — И сними с меня ботики, в них крючки заело. Да распорядись насчет кофе. Только без этого вашего ячменного эрзаца, меня от него тошнит. У Александра в буфете был колумбийский в зернах, из пайка комкора. Свари покрепче и подай в гостиную.