А я стояла перед ним и подавала мокрую тряпку для его разбитой рожи.
— Бери, говорю, — нахмурилась я. — Не то в людскую пойду за марганцовкой, а тебя генерал на посту найдет с мордой, как репа.
Парень несмело, дрожащей рукой взял рушник, прижал к вспухшей губе и сдавленно зашипел от холода:
— Спасибо вам, Полина Сергевна… Уж не обессудьте, ей-богу… Я ведь штабс-капитана не выдавал, пока генерал меня о печку затылком не приложил. Он клещами тянул, всё выпытал: и про баранки в пекарне, и про птичку… Страшный он человек, когда в раж входит.
— Человек он обыкновенный, Гришка, — ответила я, глядя на запертую дверь кабинета. — Просто власти у него много, а ума в гневе мало. Сиди на посту, служивый. Карабин только на предохранитель поставь, а то пальцы дрожат — лоб себе прострелишь ненароком.
Я развернулась и пошла обратно по длинному коридору.
В детской Сонечка уже закончила раскладывать пуговицы.
Три ровные кучки — блестящие перламутровые, серые костяные и медные с орлами — лежали на ковре, словно аккуратные холмики. Девочка сидела, обхватив коленки, и терпеливо ждала меня, прижимая к боку свою деревянную птицу.
Я вернулась к подоконнику, снова взяла штопальный грибок и тяжелую иглу.
Стежок. Еще стежок. Петля.
Руки двигались с математической точностью, а в голове шел холодный, трезвый анализ диспозиции.
Первое: физический периметр. Дверь заперта на наружный засов, у порога сидит вооруженный ординарец. Но ординарец раздавлен виной и благодарен за простую человеческую помощь. Он не зверь, он крестьянин, для которого насилие над женщиной и ребенком — грех. Это первая трещина в генеральской стене.
Второе: время. До назначенного Стрельцовым срока — тридцать первого декабря — оставалось ровно двадцать суток. Генерал уверен, что загнал меня в угол, отобрав паспорт и трудовую книжку. Он думает, что без этих бумажек я не посмею сделать и шага, боясь патрулей комендатуры. Тиран упивается своей победой и будет ждать моей капитуляции, а значит, активных действий в ближайшие дни предпринимать не станет.
Третье: внешний мир.
Сегодня в два часа пополудни Михаил придет к чугунной решетке сквера у Зимней канавки. Он простоит на ледяном ветру полчаса, час. Увидит, что мы не пришли.
Что сделает кадровый штабс-капитан саперных войск, умеющий рассчитывать взрывы и строить переправы под огнем?
Он не станет биться в истерике. Он мгновенно поймет, что капкан захлопнулся. Он знает адрес дома на Каменноостровском, знает крутой нрав военспеца и знает, что я не могла бросить прогулку по своей воле. Михаил начнет действовать. Не штурмовать подъезд с наганом — он слишком умен для такой глупости — а искать лазейку, связного, способ подать весть.
А моя задача — держать оборону изнутри. Не допустить голода, не дать ребенку снова провалиться в страх и шаг за шагом расшатывать эту тюрьму, превращая силу генерала в его главную слабость.
Я дотянула последнюю нитку на пятке чулка, завязала тугой узел на изнанке и щелкнула ножницами.
Шерстяная заплатка легла идеально — гладкая, плотная, словно новое полотно.