Генерал позаботился обо всем. Он не просто запер двери — он оборвал любую возможность позвать на помощь, вызвать карету скорой помощи или связаться с доктором Лившицем.
Из-за приоткрытой двери кабинета донеслось глухое, тяжелое покашливание.
Стрельцов был дома.
Он не поехал в Академию и сегодня. Второй день подряд красный военспец отсиживался в своей крепости, словно зверь в берлоге. Дверь в его святилище была распахнута на четверть — ровно настолько, чтобы из темной глубины кабинета ему был виден весь длинный коридор, ведущий от детской к парадному выходу.
Я подошла ближе, неся ведро и тряпку.
Сквозь щель между тяжелыми суконными портьерами кабинет просматривался как на ладони.
Генерал сидел за массивным письменным столом в расстегнутом зеленом френче. Ворот нательной рубахи был помят, короткий седеющий бобрик волос всклокочен. Перед ним лежала раскрытая штабная карта Петроградского укрепрайона, но он не чертил на ней синим карандашом.
Он пил.
Медленно, методично, наливая на два пальца темный армянский коньяк в толстый граненый лафитник, опрокидывая его в рот и не закусывая. На столе дымила папироса в бронзовой пепельнице, от которой вверх тянулся сизый, неподвижный столб ядовитого чада.
Рядом со стаканом, на самом углу стола, лежал раскрытый формуляр из Академии и ворох свежих сводок, доставленных утренним курьером.
Я остановилась у консольного столика в коридоре, тщательно протирая латунную подставку для зонтов.
Стрельцов поднял голову.
Взгляд его темных, налитых кровью глаз был тяжелым, мутным от бессонницы и спирта, но в нем по-прежнему горела опасная, тлеющая искра затравленного волка. Он заметил мое присутствие мгновенно. Дернул широким плечом, медленно поднялся из-за стола и шагнул в коридор.
Сапоги его ступали тяжело, грузно. Он остановился в трех шагах от меня, заложив большие пальцы рук за кожаный ремень галифе, и окинул мою фигуру с головы до ног медленным, оценивающим взглядом.
— Что, институтка? — голос его прозвучал сипло, с издевкой, за которой сквозила плохо скрытая нервная дрожь. — Уборку затеяла? Грязь скребешь?
— Чистота дому не вредит, Александр Аркадьевич, — ответила я ровно, не опуская тряпки в ведро и глядя ему прямо в переносицу.
Генерал криво усмехнулся в седеющие усы, качнулся с носка на пятку:
— Не плачешься? На колени не падаешь? Я думал, ты вторые сутки подушку слезами мочишь, прощения вымаливаешь за своего поручика. А ты тряпкой машешь… Спокойная какая. Будто не под замком сидишь, а в смольнинском пансионе чай пьешь.
— Слезы не открывают замков, Александр Аркадьевич. А работа отвлекает от пустых мыслей.
Стрельцов нахмурился. Мое хладнокровие бесило его куда сильнее, чем вчерашний скандал.
Он ждал капитуляции. Мужчина его склада упивается властью только тогда, когда видит сломленную жертву: мольбы, рыдания, ползание в ногах дают ему подтверждение собственной силы. А натыкаясь на стену спокойного, невозмутимого достоинства, такой человек начинает сомневаться в прочности собственной цепи.
— Думаешь, выкрутишься? — он сделал полшага вперед, обдав меня волной спиртного перегара и табака. — Думаешь, твой слесарь на выручку придет? С наганом наперевес в подъезд ворвется?