Оставался последний, самый опасный узел: часовой у дверей.
Я взяла с комода круглый аптечный пузырек темного стекла с белой бумажной наклейкой.
Настойка ландыша с бромистым натрием и концентрированным маковым отваром, которую принес доктор Лившиц.
Смертельной дозы в ней не было — старый военный врач знал толк в успокоительных средствах. Но пятидесяти капель этой густой, горькой жидкости было достаточно, чтобы свалить с ног взрослого мужчину и погрузить его в глубокий, мертвый сон на восемь часов без малейшего вреда для рассудка и здоровья.
Я достала из буфета фаянсовую кружку, плеснула на дно три пальца теплой воды из медного чайника, добавила ложку меда из кухонного запаса, чтобы заглушить тошнотворную травяную горечь, и щедро отмерила капли. Жидкость помутнела, пахнув валерианой и сухим маковым семенем.
Всё было готово.
Глава 36. Часы на тупике (Михаил Ильин)
Чугунная дверца буржуйки раскалилась до вишневого свечения, отдавая в промороженное нутро вагона сухой, смолистый жар.
Я подцепил кочергой березовое полено из ящика в углу, подбросил его в раскрытую пасть печи и аккуратно прикрыл заслонку на два пальца. Пламя внутри утробно загудело, потянуло снизу ровной тягой, а на пузатом закопченном чайнике, стоявшем на конфорке, мелко заплясала жестяная крышечка.
В теплушке номер четырнадцать было тепло.
Я потратил на этот вагон три полные смены: сам лично проконопатил паклей со смолой все щели в двойных дощатых стенах, засыпал между обшивками два мешка сухих сосновых опилок, чтобы не сквозило от пола, и выстелил нижние нары свежей сухой соломой из паровозного парка.
Поверх соломы лежали два тяжелых армейских овчинных тулупа и чистое солдатское одеяло из грубого серого сукна. В углу у тормозной площадки стоял деревянный ларь: мешок сухарей из пеклеванного хлеба, три банки консервированной американской тушенки с бычьими головами на этикетках, запас сахара-рафинада, чайник и две фаянсовые кружки.
Здесь не было барского комфорта генеральских апартаментов на Каменноостровском. Но здесь было то, ради чего стоило бросить всё: тепло, надежные запоры и запах чистого дерева.
Я вынул из жилетного кармана карманные часы «Буре».
Щелкнула серебряная крышка. На эмалевом циферблате стрелки показывали ровно двадцать три сорок.
Без двадцати полночь.
Двадцать минут до назначенного часа отправления.
Я сдвинул тяжелую деревянную створку вагона на пару дюймов в сторону и выглянул в узкую щель.
Балтийская метель бесновалась над путями Варшавского товарного узла с такой свирепой силой, что в пяти саженях очертания водокачки и угольного склада тонули в сплошной круговерти сухого белого снега. Железнодорожные пути были занесены по самые стрелочные переводы, лишь стальные головки рельсов блестели в темноте тусклыми масляными полосами. Вдалеке, на главных путях, покачивался на ветру одинокий керосиновый фонарь со стрелочного поста, мигая красным и зеленым огнем сквозь летящие вихри.
А во главе нашего состава, шагах в пятидесяти впереди, стоял паровоз.
Старый товарный «Овечка» — серия Ов за номером 842. Из его высокой трубы под низкое зимнее небо валил густой сизый дым донецкого антрацита, перемежаясь белыми столбами пара из предохранительных клапанов. Машинист дважды коротко свистнул, проверяя давление в котле — десять атмосфер, пар стоял под завязку, состав был готов сорваться со стрелок на восток по первому взмаху фонаря.