По снегу вдоль состава заскрипели валенки.
У подножки нашего вагона выросла коренастая фигура в железнодорожном тулупе с поднятым воротником. Трофим Кузьмич поднял ручной фонарь с матовым стеклом, заглянул в щель:
— Миша? Живой?
— Живой, Кузьмич. Поднимайся, пар не выдувай.
Старик ловко ухватился за поручень, влез на площадку и протиснулся в вагон, отряхивая рукавицы от налипшего снега:
— Главный диспетчер путевую ведомость подписал. Состав идет под литером «А», на запасных путях в Любани и Тосно нас задерживать не станут. Эшелон тронется ровно в ноль часов двадцать минут — маневровый диспетчер окно на главном ходу освобождает.
Он подошел к буржуйке, подставил озябшие ладони к раскаленному чугуну, пытливо вглядываясь в мое лицо из-под седых бровей:
— Твоя-то… идет? Времени в обрез, Васильевич. Если до двадцати минут первого не появится — эшелон ждать не будет. За задержку военного груза машиниста под суд отдадут.
— Придет, Кузьмич, — ответил я глухо, глядя на пляшущие угли в поддувале. — Она обещала.
— Дай-то бог… — старик вздохнул, поправил шапку. — Я на стрелке постою, с путейцами покалякаю, чтоб фонарь держали открытым. Ежели какая облава или патруль с вокзала сунется — свистну три раза. Наган-то проверил?
— Проверил.
— Ну, держись, штабс-капитан. С богом.
Кузьмич спрыгнул с подножки в сугроб и растворился в белой мути метели.
Я остался один.
Засунул руку во внутренний карман парусиновой куртки, нащупал тяжелую рукоять офицерского нагана с мелкой насечкой на деревянных щечках. Холодный металл отозвался привычным, успокаивающим ощущением надежности. Оружие было смазано, барабан полон.
Но на душе было тяжело, как перед ночной разведкой боем.
Двадцать три сорок пять.
Пятнадцать минут.
Где она сейчас? Вышла ли из квартиры на Каменноостровском?
Я знал этот маршрут до каждого переулка. От генеральского дома через мост, мимо Александровского парка к набережной, потом дворами к Обводному каналу… По сугробам, в темноте, под свист колючей метели, когда каждый патруль комендатуры высматривает на улицах беглецов без документов.
А если Стрельцов вернулся раньше срока?
Если застал ее с саквояжем у дверей?
При этой мысли челюсти мои сжались с такой силой, что в ушах зазвенело. Я вспомнил ее лицо в пекарне на Большой Конюшенной: спокойное, светлое, взрослое лицо женщины, которая ни о чем не просила и не жаловалась на судьбу. Вспомнил, как ее тонкие пальцы на секунду сжали мою ладонь у чугунных ворот, и ее тихое: «Верю, Михаил. Всем сердцем верю».
Я не имел права сомневаться в ней.
Полина Вяземская была не из тех, кто ломается под ветром. В этой хрупкой женщине с глазами цвета пепла жила такая несокрушимая внутренняя опора, перед которой спасовал даже железный царский генерал. Она пошла на этот прорыв не вслепую — она рассчитала каждый ход, как опытный сапер рассчитывает подрыв мостовой опоры.
Она придет. Должна прийти.
Я достал из нагрудного кармана сложенное вчетверо эвакуационное свидетельство Главдортранса, развернул на коленях при свете керосинового фонаря.