Шел пятый день наших разрешенных выходов в город.
К началу декабря петрорусская зима вошла в полную силу: мороз придавил до двенадцати градусов, сырость с залива вымерзла, превратившись в сухой, колючий воздух, который приятно пощипывал ноздри при каждом вдохе. Набережные больше не казались враждебными. Мы с Сонечкой выучили этот маршрут до каждого гранитного столбика: от тяжелых ворот на Каменноостровском, мимо притихшего особняка Кшесинской, через гулкие пролеты Троицкого моста — и прямо к Дворцовой набережной.
Сзади, ровно в десяти шагах, привычно скрипели тяжелые подкованные сапоги Гришки Козырева.
Ординарец притерпелся. За эти дни он понял, что я не собираюсь нырять в проходные дворы или искать встреч с подозрительными людьми. Он перестал судорожно сжимать наган в кармане полушубка, карабин за его правым плечом висел спокойно, а сам парень на ходу лениво лузгал подсолнечные семечки, сплевывая шелуху в мерзлые сугробы. Единственное, за чем он следил истово — это за стрелками казенных часов: ровно в пятнадцать тридцать мы обязаны были переступить порог генеральской прихожей, и ни секундой позже.
Сонечка шла вприпрыжку.
Ребенка было не узнать. Заячий воротник ее пальтишка побелел от осевшего куржака, круглые щечки рдели спелой рябиной, а дыхание вырывалось из-под шарфа чистыми, веселыми клубами пара. Никакой одышки, никаких теней страха под глазами. Она оживала с каждым часом, жадно впитывая этот просторный, морозный мир.
— Полина, а под мостом тролли живут? — спросила она, запрокидывая голову и разглядывая монументальную арку Зимней канавки, соединявшую Эрмитажный театр со старым дворцом. — В книжке с картинками, которую вы принесли, у них были каменные бороды и зеленые глаза.
— Троллей здесь нет, Соня, — я улыбнулась уголком губ, поправляя сбившийся набок шерстяной платок девочки. — Здесь раньше царские кареты проезжали. А в канавке летом лодки плавали, привозили во дворец провизию и цветы.
Мы свернули с широкой набережной Невы в узкий гранитный коридор Зимней канавки.
Здесь всегда было темно и ветрено. Высокие, сложенные из темного путиловского камня стены дворцовых корпусов нависали над замерзшим каналом, смыкаясь вверху знаменитой аркой-переходом. Ветер, врываясь со стороны Большой Невы, сжимался в этой каменной трубе, завывая на одной низкой, органной ноте и швыряя в лицо мелкую снежную крупу.
Канал был скован тяжелым, бугристым льдом.
Но у самого выхода в Неву, у гранитных ступеней спуска, лед был взломан. Там петроградские водовозы и прачки с Литейной части вырубили широкую квадратную майну — открытую полынью, откуда ведрами на коромыслах черпали воду для городских нужд. Вокруг полыньи гранитные ступени спуска обледенели до зеркальной, смертоносной гладкости: расплескавшаяся из ведер вода намерзала слой за слоем, образуя крутой, покатый ледяной скат, уходивший прямо в черную, парящую на морозе глухую стремнину.
У парапета на набережной стояли два пустых ведра на деревянных санках. Водовоз — бородатый мужик в рваном тулупе — отошел на несколько саженей в сторону, к углу Миллионной, перекурить с извозчиком.