Лившиц замер с открытым ртом:
— В Крым? Да ведь Стрельцов не подпишет такую путевку! Он не выпустит дочь из рук!
— Подпишет, — отрезала я. — Он потерял Веру от чахотки и панически боится потерять Сонечку. Я знаю, на какую педаль нажать. Я разыграю перед ним покорность, усыплю бдительность, и он сам выделит деньги на дорогу. Девочка должна уехать на южный поезд до того, как мы с Михаилом шагнем к Варшавскому вокзалу. Сирота должна быть в безопасности, у моря, подальше от этой петроградской бойни!
Старый военный хирург долго, не моргая, смотрел на меня.
Его седые брови мелко подрагивали, в глазах плескался немой, священный трепет перед величием женщины, которая, находясь в запертом капкане, думала не о собственной шкуре, а о спасении чужого брошенного ребенка.
— Святая вы женщина, Полина… — тихо, с благоговением прошептал он, осенив себя мелким крестом. — Или сущая ведьма из древних сказок. Сделаю. Завтра утром принесу подписанный акт из управления и вызов из севастопольского санатория. У меня там однокашник по Военно-медицинской главврачом сидит, он оформит задним числом.
Он открыл саквояж, достал из темных недр круглый аптечный пузырек из коричневого стекла с белой бумажной наклейкой:
— Настойка ландыша с валерианой и бромом. Для отвода глаз. Поставите на тумбочку, чтоб прислуга видела. Пить по двадцать капель на ночь, успокаивает нервы.
Лившиц захлопнул кожаный саквояж. Латунный замок щелкнул сухо, поставив точку в нашем разговоре.
Он подошел к двери, повернул ключ и распахнул створку настежь. В коридоре стояла Софья Андреевна с дымящимся медным чайником, а за ее спиной маячил перепуганный Гришка с карабином.
— Капли давать трижды в день после еды! — загремел доктор на весь дом, натягивая шляпу. — Покой, тишина и тепло! Никаких криков и скандалов, иначе девка копыта отбросит прямо на ваших глазах! Завтра утром приду проверять сердечные шумы!
Он тяжело прошаркал к выходу, хлопнул дверью подъезда и растворился в декабрьской метели, унося в кармане мою записку для Михаила.
Я опустила голову на подушку, слушая, как в печи тихо потрескивают березовые угли.
Связь с внешним миром была пробита. Эшелон уходил через сорок восемь часов.
Глава 28. Лечение врага
Стрельцов ушел в свой кабинет два часа назад, налив себе очередную порцию коньяка и бросив замерзающему у порога ординарцу короткий, безжалостный приказ: «Стой до упаду, сопляк. На фронте под пулями сутками в болоте мерзли — и ничего, живые. С поста сойдешь — лично шомполами запорю».
Я сняла со спинки стула чистое вафельное полотенце, взяла ножницы и ковш с марганцовкой и бесшумно вышла в коридор.
В прихожей стояла собачья сырость.
Из щелей под входной дверью тянуло балтийским ветром, на медной замочной скважине намерз седой мох инея. Гришка Козырев сидел на своем шатком табурете, неестественно скособочившись на левый бок. Его суконная буденовка валялась на полу, круглое деревенское лицо было покрыто липкой, серой испариной, а зубы выбивали мелкую, дробную дробь.
Парень судорожно сжимал левой рукой свое правое плечо, под полушубком.