Внизу стояла круглая гербовая мастичная печать Петросовета и размашистая подпись заведующего отделом Самойлова. Графа для моей подписи была пуста, но рядом уже красовалась четкая казенная приписка красными чернилами: «Внесено в реестр по особому ходатайству Реввоенсовета Республики. Явка сторон обязательна».
Ловушка захлопнулась.
Административный капкан, подготовленный боевым генералом, сработал с безупречной военной точностью. В Советской России двадцать второго года документ с такой подписью и печатью имел силу окончательного судебного приговора. Это было не предложение руки и сердца. Это был ордер на реквизицию человека.
Первой взорвалась Ксения.
Она вскочила со стула с такой силой, что хрустальный бокал с портвейном опрокинулся, залив белоснежную камчатную скатерть широким кроваво-красным пятном:
— Саша?! Ты… ты женишься на ней?! На этой нищей девке?! На сиротке из милости?!
Ее лицо перекосило от бешеной, нечеловеческой ревности. Вся ее спесь, все светские ужимки слетели, обнажив нутро базарной торговки, у которой из-под носа уводят жирный кусок:
— Ты в своем уме?! Полгода не прошло, как Верочка в сырой земле лежит! Ты ее память оскверняешь! Ты эту бесприданницу в хозяйки сажаешь, а меня… меня, родную сестру твоей жены, за порог выставляешь?! Да она же… она же сегодня днем у ворот с офицером обнималась! Я сама видела! Она с белогвардейцем путается!
Стрельцов даже не вздрогнул.
Он медленно поднялся во весь свой огромный рост, нависая над столом, словно чугунная громада мостового быка. Его глаза налились тяжелой, смертоносной кровью. Он не стал оправдываться, не стал слушать про офицера — для его гипертрофированной гордыни слова Ксении были лишь визгом завистливой бабы, пытавшейся оспорить его командирское решение.
— Пошла вон, — произнес он так тихо, что стекла в буфете жалобно зазвенели.
— Саша, послушай меня! Я докажу! Гришка подтвердит…
— Вон из моего дома, Ксения, — Стрельцов шагнул к ней, и его кулак с глухим треском опустился на дубовую кромку стола. — Сию же секунду. Если ты еще хоть раз откроешь свою пасть в адрес моей будущей жены — тебя завтра же снимут с довольствия в Петросовете и вышлют из города за сто первый километр. Гришка! Выведи гражданку вон!
Ксения задохнулась от ужаса.
Она увидела в глазах генерала ту страшную, безжалостную черту, за которой стоял расстрельный подвал. Она поняла, что ее козырь сгорел, не успев сыграть: Стрельцов был настолько ослеплен своей маниакальной идеей подчинить меня, что любое чужое слово воспринимал как бунт против собственной воли.
Всхлипнув от бессильной ярости, свояченица генерала сгребла свою горностаевую горжетку и, стуча каблуками, выбежала из столовой. Через секунду в прихожей с грохотом захлопнулась входная дверь.
В столовой снова повисла тишина.
Только красное вино медленно расползалось по белой скатерти, подбираясь к краю гербового листа.
Сонечка тихо, беззвучно плакала, вжавшись в спинку стула и закрывая лицо ладошками.
Я положила свою руку на плечо девочки, легко сжала пальцы, передавая ребенку спокойствие и уверенность взрослого человека. Затем медленно подняла глаза на Стрельцова.