Она окинула сжавшегося Гришку уничтожающим взглядом:
— И тебе привет, служивый. Суши сухари, скоро на Соловки поедешь лес валить за измену при исполнении.
Гришка сдавленно охнул, позеленел лицом и споткнулся о порог калитки.
Я не ответила.
Крепко сжимая маленькую ладошку Сонечки, я перешагнула чугунный порог и пошла через гранитный двор-колодец к парадному подъезду.
Глава 22. Паутина затягивается
Я расставляла приборы по накрахмаленной камчатной скатерти, которую Софья Андреевна со вздохами извлекла из сундука с приданым покойной хозяйки. Скатерть пахла сухим лавровым листом и застарелой лавандой, на сгибах белели следы тяжелого чугунного утюга. В столовой горели все шесть рожков бронзовой люстры — керосина сегодня не жалели, и комната казалась непривычно яркой, залитой густым, маслянистым желтым светом.
В воздухе стоял тяжелый, сытный дух праздничного ужина: тушеная говядина с черносливом, картофельный пудинг под румяной сухарной корочкой и терпкий, смолистый аромат крымского портвейна «Массандра», откупоренного лично генералом.
Стрельцов сидел во главе стола в парадном темно-зеленом френче тонкого сукна. На его груди тускло поблескивал эмалевый орден Красного Знамени, седеющие жесткие виски были гладко причесаны, а в глазах горело то самое темное, сытое оживление, с каким военачальники садятся за стол накануне подписания капитуляции разбитой вражеской армии.
Он сам налил себе вина в высокий граненый бокал, бросил ломтик лимона в стакан Сонечки и пригубил рубиновую влагу, не сводя с меня тяжелого, липкого взгляда.
По правую руку от него восседала Ксения Павловна.
Свояченица генерала успела переодеться к ужину: на ней было глухое черное шелковое платье с открытыми худыми плечами, на которых лежала пушистая горностаевая горжетка с желтыми коготками. На ее напудренном лице блуждала ядовитая, торжествующая усмешка. Она держала в тонких пальцах длинный костяной мундштук с дымящейся папиросой, стряхивала пепел в фарфоровое блюдечко и то и дело стреляла глазами то на меня, наливавшую бульон, то на генерала.
Она пришла за возмездием.
После дневной встречи у ворот Ксения чувствовала себя хозяйкой положения. В ее кармане лежало смертоносное оружие: рассказ о тайном свидании гувернантки с переодетым белогвардейским офицером прямо под окнами генеральского дома. Она смаковала эту минуту, оттягивала ее, как кошка, играющая с придушенной мышью, ожидая, когда прислуга расставит горячее и уйдет на кухню.
— Прекрасный ростбиф, Александр, — пропела Ксения, грациозно накалывая вилкой кусочек мяса и макая его в соусник. — Софья превзошла себя. Хотя, право слово, в наше время такая роскошь кажется почти контрреволюционной. В Петросовете вчера секретарь жаловался, что в рабочих районах выдают только овес пополам с отрубями… А у тебя в доме — настоящее дворянское собрание.
Стрельцов даже не повернул головы в ее сторону. Он медленно прожевал мясо, запил глотком густого портвейна и бросил сквозь зубы:
— Я служу республике не за овес, Ксения. И порядки в своем доме устанавливаю сам, без оглядки на твоих секретарей.