Я поднялась со ступенек, взяла прочитанные листы Лившица, оставив в кармане фартука лишь сухой стебелек крымской лаванды.
Вошла в горницу.
Подошла к русской печи, где на поду ровно мерцали красные березовые угли.
Опустила исписанные листы в жерло очага.
Бумага вспыхнула мгновенно — жаркое, чистое пламя охватило чернильные строки, свернуло пергамент в тонкий серый свиток и за секунду обратило его в невесомый пепел.
Прошлое сгорело.
Растаяло без следа, уступая место этому дню, этому дому и этому чистому сибирскому небу.
Я вернулась на крыльцо.
Взяла нож, отрезала от свежего теплого каравая щедрый, пахнущий тмином ломоть, протянула его сыну. Ванька с восторгом вцепился в хрустящую корочку своими первыми белыми зубками.
Михаил обнял меня свободной рукой за плечи, прижал к себе.
Над Уяром звенел майский полдень. На станции протяжно и весело свистел маневровый паровоз, шумела вековая кедровая тайга, и в этой бескрайней, свободной земле наш дом стоял прочно и навсегда.
Дом, в котором правила любовь, а не устав.