В коридоре послышался грохот опрокинутого табурета, топот подкованных сапог, и в прихожую вывалился бледный как полотно Гришка.
Лицо ординарца всё еще было распухшим после вчерашней генеральской расправы, под глазом цвел синяк, но сейчас в его круглых деревенских глазах плескался только страх перед новым расстрельным трибуналом:
— Ты чего голосишь, старая?! Какая смерть?! Генерал приказал никого не впускать, двери на замок!
— Какой замок, дурья твоя башка! — накинулась на него экономка, выскочив в коридор и тряся перед его носом мокрым полотенцем. — Девка пластом лежит, синяя вся, хрипит! Если она в этих четырех стенах концы отдаст — Александр Аркадьевич тебя лично во дворе к стенке приставит за недосмотр! Беги в амбулаторию на Большой проспект за доктором Лившицем! Бегом, чтоб духу твоего не было!
Гришка заколебался, судорожно вцепившись в ремень карабина.
Он помнил вчерашнее: как Полина подала ему чистый рушник для разбитого лица, как вступилась за него перед разъяренным военспецом, как спасла от пули на льду Зимней канавки. Мужицкая совесть и животный страх перед трупом в запертой квартире победили уставной приказ.
— Стой на пороге, Софья, карабин держи! — рявкнул он, сдергивая со спины оружие и суя его в руки опешившей старухе. — Я мигом! Одна нога здесь, другая там!
Тяжелый наружный засов с лязгом отодвинулся, и топот Гришкиных сапог застучал вниз по каменным ступеням подъезда.
Я медленно перевела дыхание.
Отпустила сонную артерию, расслабила мышцы шеи, сделала глубокий, размеренный вдох. Сердечный ритм начал плавно опускаться, возвращаясь к норме. Первый рубеж был взят без единого выстрела: в закрытой наглухо крепости открылась единственная дверь, которую тиран не мог замуровать — санитарный коридор.
Прошло ровно сорок минут.
Сонечка, сидевшая в углу детской, тихонько плакала, прижимая к груди свою липовую птичку, пока Софья Андреевна поила меня водой из чайной ложки, причитая над постелью. Я лежала смирно, закрыв глаза, сберегая силы для главного разговора.
Наконец на лестничной клетке послышались тяжелые, торопливые шаги, стук калош и прерывистый кашель старого курильщика.
— Да пошел ты к черту со своим карабином, дурак полоумный! — гремел из прихожей знакомый хриплый бас доктора Лившица. — Стволом он мне в живот тычет… Я тебе этот ствол знаешь куда засуну, караульщик недоделанный?! Где больная? В детской?
Дверь распахнулась с протяжным скрипом.
В комнату ворвался Борис Савельевич Лившиц. Его облезлое драповое пальто было расстегнуто, фетровая шляпа сбилась набок, на круглых стеклах очков намерз пар от быстрого бега по морозу. В руке он сжимал свой неизменный кожаный саквояж с полустертым царским орлом и красным крестом.
Увидев меня на койке, доктор замер, сдернул очки, протер их подолом пиджака и рявкнул на стоявшую рядом экономку:
— Вон отсюда, Софья! И девчонку забери! Живо! Мне больной искусственное дыхание делать надо и сердечную мышцу слушать! Чтоб ни единого бабьего носа под дверью не было, иначе за последствия не отвечаю!
Экономка подхватила на руки всхлипывающую Сонечку и торопливо вымелась в коридор. Дверь захлопнулась, щелкнула защелка замка.