Я вышла из буфетной, неся в руках глубокую миску с горячей перловой кашей, заправленной сушеными грибами и луком.
Стрельцов замер на середине столовой.
Его взгляд метнулся по моей фигуре — и хищная улыбка под седеющими усами мгновенно сползла, сменившись тяжелым, ошеломленным недоумением.
Никакого лионского шелка. Никаких французских духов — в воздухе пахло только разварной перловкой и печным чадом. Я стояла перед ним всё в том же строгом сером сукне институтки, с тугим узлом волос на затылке, спокойная, собранная и абсолютно недосягаемая.
Генерал медленно подошел к столу, опустил тяжелые кулаки на полированное дерево и уставился на меня в упор. Его ноздри хищно втянули воздух, пытаясь уловить хоть нотку цветочного аромата, но уловили лишь запах хозяйственного мыла, которым я отмывала руки после картошки.
— Посылку из Военторга доставили? — глухо, с нажимом спросил он, и в его голосе зазвенели опасные вибрирующие нотки уязвленного мужского самолюбия.
— Доставили, Александр Аркадьевич, — спокойно ответила я, ставя кашу на пробковую подставку. — Благодарю вас от имени Софьи Александровны. Шоколад превосходный. Мы разделили его к вечернему чаю: половину съела девочка, остальное досталось прислуге.
Желваки на скулах Стрельцова дернулись так, будто по ним полоснули бритвой. Лицо его медленно, нехорошо потемнело.
— Я не для Соньки посылку собирал, — раздельно, чеканя каждое слово, проговорил он, надвигаясь на меня через стол. — И уж тем более не для того, чтоб кухарки в людской швейцарский шоколад жрали. Ты прекрасно поняла, для кого предназначались эти вещи, Вяземская.
— Прекрасно поняла, — я не отступила ни на вершок, встретив его давящий взгляд абсолютно ясным, чистым взором взрослой женщины. — Именно поэтому шелк и духи лежат нетронутыми в моем комоде.
— Почему не надела? — он повысил голос, и в пустой столовой отозвалось грозное эхо. — По какому праву ты смеешь пренебрегать моими подарками? Тебе лионский шелк не по вкусу? Или брезгуешь брать вещи из моих рук?!
— Я нахожусь у вас на жалованье, Александр Аркадьевич, — мой голос прозвучал тихо, но с той хрустальной твердостью, перед которой бессилен любой командный бас. — Мой договор — воспитание вашей дочери и ведение хозяйства в обмен на стол и кров. Лишние подношения, тем более столь баснословной цены, ставят меня в двусмысленное и унизительное положение. Я не продаюсь за отрезы материи, генерал. И покупать меня не нужно.
Стрельцов задохнулся.
Его пальцы судорожно сжались в кулаки, скомкав край льняной дорожки на столе. Ни одна женщина в его жизни — ни покойная Вера, ни сотни светских дам дореволюционного Петрограда — не смела бросить ему в лицо, что его подарки унизительны. Он привык, что за французские духи и метры шелка женщины улыбались, ластились и прощали ему любую жестокость.
А эта девчонка стояла перед ним в штопаном сером платье и смотрела на него с высоты такого несокрушимого морального превосходства, перед которым все его лампасы, ордена и командирская власть рассыпались в прах.
— Ты… — выдохнул он хрипло, и в глазах его вспыхнула ярость пополам с темным, безумным восторгом. — Ты сумасшедшая, Полина. Гордая дура. Ты хоть понимаешь, что любая баба на твоем месте на коленях ползала бы за один этот флакон?