— Понимаю. Поэтому вы и позвали в дом меня, а не любую бабу, — ответила я, пододвигая к нему тарелку с кашей и ложку. — Шелк в целости. Если сочтете нужным — отдайте его портнихе, Сонечке сошьют теплое платье на вырост к весне. А ужин стынет. Ешьте, пока горячий.
Стрельцов стоял неподвижно еще несколько секунд, тяжело дыша и буравя меня взглядом, в котором ярость окончательно сплавилась с опасным, неконтролируемым охотничьим азартом. Он понял, что легкой прогулки не будет. Золотая клетка не захлопнулась — птица просто проигнорировала насыпанное в кормушку зерно.
Он резко, с грохотом отодвинул дубовый стул, сел и с остервенением вонзил ложку в перловую кашу.
— Завтра в два часа дня, — бросил он, не глядя на меня и жуя с бешеной силой. — Гришка подаст шинель. Чтоб ровно в половине четвертого обе были в доме. Ни минутой позже.
— Будет исполнено, Александр Аркадьевич.
Глава 13. Ночные бдения у зеленой лампы
Стальное перо тихо поскрипывало, выводя фиолетовыми чернилами на сероватой бумаге ровные строчки французских глаголов третьего спряжения.
Я сидела у себя за шатким столиком, придвинув коптилку вплотную к тетради, и выписывала для Сонечки столбики слов: vouloir, pouvoir, savoir. В соседней комнате ребенок спал глубоко и безмятежно — дыхание девочки было ровным, без прежних сиплых присвистов, а из-под двери тянуло сухим печным теплом.
Настенные часы в столовой глухо, с дребезжанием отбили половину двенадцатого ночи.
И ровно на последнем ударе в коридоре раздались шаги.
Не крадущиеся, но тяжелые, шаркающие — шаги человека, который извелся от духоты и бессонницы, промерив шагами все одиннадцать комнат квартиры. Половицы скрипнули у самой моей двери. Короткая пауза, тяжелое сопение за тонкой филенкой, затем — два сухих, властных удара костяшками пальцев по дереву.
— Вяземская. Вы не спите?
Голос Стрельцова звучал глухо, с хрипотцой заядлого курильщика.
Я отложила ручку на край жестянки из-под монпансье, промокнула свежую строчку промокашкой и поднялась со стула. Оправила темную саржевую юбку, проверила пуговицы на глухом вороте. Никакой расхристанности: полночь не повод забывать о дистанции.
— Не сплю, Александр Аркадьевич.
Дверь отворилась без скрипа — петли Варвара смазала еще утром по моему приказу.
Генерал стоял на пороге, заполнив собой весь проем. На нем был тот же темно-зеленый суконный френч, но расстегнутый до середины груди, обнажая серую нательную рубаху из грубого армейского трикотажа. Волосы на висках всклокочены, под глазами залегли темные, почти черные тени, а в пальцах левой руки он нервно сжимал незажженную папиросу «Сафо». Вид у него был изможденный — так выглядят командиры после трех суток непрерывного артобстрела, когда нервы натянуты до звона, а сон не идет, сколько коньяку ни пей.
— Возьмите учебные тетради, — бросил он, не глядя мне в лицо и отступая в темный коридор. — И пройдите в кабинет. Надо согласовать программу занятий. В Академии требуют анкету о домашнем образовании детей командного состава.
Предлог был шит белыми нитками настолько грубо, что любая другая на моем месте усмехнулась бы. Какая анкета? Какое согласование в полночь? Военспецы Реввоенсовета заполняли сотни казенных бумаг, но никому из политотдела не было дела до того, какие басни Лафонтена читает семилетняя сирота на Каменноостровском.