Следом за детским воплем послышался сердитый, старушечий визгливый голос, перемежаемый бессмысленным крестным знамением:
— Да что б тебя разорвало, нехристь малая! Опять колотится! Господи Иисусе, сгинь, пропади, вражья сила… Варвара, тащи ложку, зубы ей разожми, язык прикусит, оглашенная!
— Сама держи, старая! Она кусается, ровно волчонок! Александр Аркадьич вернется — обеих под трибунал спустит за нее!
Бестолковая суета, топот войлочных шлепанцев по паркету, грохот опрокинутой посуды и этот непрекращающийся, сипнущий детский крик, от которого внутри у меня всё мгновенно подобралось и встало на дыбы.
Материнский инстинкт — штука въедливая. Его не сотрешь сменой тела и эпохи. Когда рядом истошно орет чужой ребенок, брошенный на растерзание глупым перепуганным бабам, взрослая женщина не рассуждает о судьбах родины.
Она идет наводить порядок.
Я сорвала со спинки кровати серую толстую шаль, туго набросила ее на плечи, скрестив концы на груди и завязав их узлом на пояснице — так руки оставались абсолютно свободными, а спина была закрыта от сквозняка.
Ручка двери была латунной, массивной, ледяной, словно кусок речного тороса. Замок щелкнул сухо, дверь подалась с тяжелым стоном несмазанных петель, обдав меня волной еще более свирепого, стылого сквозняка.
Коридор генеральской квартиры напоминал бесконечный тоннель. Темный паркет, вытертый до серого дерева по центру, дубовые панели по стенам, пустые овальные рамы, из которых были вырезаны или вынуты картины, и глухой, уходящий вдаль полумрак, рассекаемый лишь полоской желтого копотного света из приоткрытой двери в самом конце.
Туда я и пошла. Быстро, бесшумно, не сбивая дыхания, чувствуя, как внутри разгорается холодная, расчетливая злость, которая всегда помогала мне выдерживать самые страшные удары судьбы.
Время страха прошло. Начиналась работа.
Глава 2. Тени детской комнаты
Полоска желтого копотного света под дверью дрожала, словно от сквозняка. Детский плач за ней уже не звенел истерикой, а перешел в ту тяжелую, прерывистую фазу, когда у ребенка перехватывает дыхание, и он всхлипывает на сухом вдохе, не в силах вытолкнуть воздух обратно.
Я толкнула высокую филенчатую дверь без стука.
В комнате было душно и одновременно зябко. Тяжелые пыльные портьеры цвета увядшей розы были задернуты наглухо, не пропуская сумерек. На столике у стены чадила керосиновая «коптилка» — фитилек был выкручен слишком высоко, и черный маслянистый хвост дыма тянулся прямо к лепной розетке на потолке. Посреди этого полумрака, на широкой кровати с резными столбиками, металась маленькая девочка, запутавшаяся в сбившемся пододеяльнике.
Над ней склонилась пожилая женщина в засаленном платке — видать, та самая Варвара с кухни. Она бестолково трясла ребенка за худенькое плечо, то и дело осеняя себя размашистым крестом и причитая в самое ухо девочки:
— Да что ж за напасть такая, господи помилуй… Софьюшка, да очнись ты, грех-то какой на ночь глядя! Батюшка вернется — что скажем? Попей водицы, попей, говорю, не майся…
Она пыталась сунуть ребенку в зубы щербатую кружку, расплескивая холодную воду прямо на детскую рубашонку. Девочка от этого только сильнее зажмуривалась, сжималась в комок и отбивалась слабыми ручонками, всхлипывая всё глуше и безнадежнее.