Сердце внутри кольнуло взрослой, горькой жалостью. В каком же аду жил этот ребенок последние месяцы, если вокруг только и говорили, что о смерти, болезнях и гробах?
— Ангелы решили, что я нужнее здесь, — я чуть улыбнулась, кончиками пальцев убирая мокрые прядки с ее горячего лба. — С тобой. Чтобы читать тебе книжки и следить, чтобы в чае не плавали пенки.
Сонечка неожиданно для меня слабо всхлипнула — уже без ужаса, а с тем детским облегчением, после которого наступает спасительная тишина. Напряжение в ее хрупком тельце начало таять. Она робко придвинулась ближе, ткнулась холодным носом в складку моего серого платья у самого локтя и замерла, слушая ровный стук моего сердца.
Дверь приоткрылась, на пороге снова показалась Варвара с глиняным кувшином и белым холщовым полотенцем. Увидев, что в комнате не слышно криков, а хозяйская дочка мирно лежит, прижавшись к гувернантке, старуха застыла с открытым ртом.
— Поставьте на стол, Варвара, — шепотом велела я, не поворачивая головы, чтобы не спугнуть дремоту ребенка. — И найдите в комоде сухую ночную рубашку из байки.
Старуха молча, на цыпочках, боясь скрипнуть половицей, выполнила всё, что я сказала. В ее взгляде, брошенном на меня из-под насупленных бровей, уже не было прежнего пренебрежения — только суеверная настороженность и невольное уважение. Переодев девочку в сухое теплое белье и напоив парой глотков теплой воды, мы уложили ее под одеяло.
Сонечка уже засыпала. Ее ресницы слиплись, дыхание выровнялось, стало глубоким и чистым. Но даже во сне ее маленькая ладошка крепко держала полу моего передника, словно боясь, что морок вернется, стоит ей разжать пальцы.
Я осталась сидеть на краю постели, глядя на ровный огонек лампы.
Глава 3. Инвентаризация разрухи
Пальцы ребенка пришлось разжимать по одному, с величайшей осторожностью, словно хрупкие сухие стебельки. Сонечка всхлипнула сквозь сон, повела худеньким плечом, но в теплой фланели удержалась — дремота сморила ее окончательно, смывая лихорадочный ужас ночи.
Я тихонько вытянула край передника из ее кулачка, подоткнула ватное одеяло под острые детские лопатки и выпрямилась. Спина отозвалась глухой, но вполне живой тяжестью — не старческой ломотой в пояснице, а здоровой мышечной усталостью. Тело работало исправно. Теперь следовало заставить работать дом.
Часы в коридоре прохрипели, щелкнули пружиной и глухо, на одной басовой ноте отбили шесть утра.
Света в окнах еще не было — в конце ноября петроградское утро выползает неохотно, размазывая по стеклам мутную синюю хмарь лишь к девяти часам. Я сняла с комода стеклянный колпак закопченной лампы, убавила фитиль, чтобы не тратить драгоценный керосин попусту, и взяла ее за медную ручку. Пламя дрожало, выхватывая из темноты огромные, гулкие пространства генеральской квартиры.
Одиннадцать комнат. Бывшая квартира статского советника или крупного банкира на Каменноостровском проспекте, занятая теперь военным специалистом Реввоенсовета.
В прихожей пахло сырым сукном, кошачьей мочой и застоявшимся холодом нежилого помещения. Я шла не спеша, методично заглядывая в каждую дверь, и в голове сам собой выстраивался список того, что в моем прошлом времени назвали бы актом дефектовки.