На коленях у меня лежало старое драповое пальто прямого мужского покроя.
Серое, грубое сукно армейской выработки. Пальто институтки, в котором она приехала в Петроград и которое ни один комиссар не счел бы ценностью. Но для меня сейчас эта потрепанная вещь была единственным спасательным кругом.
Я осторожно, стежок за стежком, распорола прочный льняной шов на левой стороне подкладки — там, где толстый ватин сходился с шерстью у самого поясного перехвата. Пальцы нащупали глубокую пустоту между двумя слоями материи.
Первое: деньги.
Я достала из жестяной коробки из-под монпансье две тяжелые золотые монеты царской чеканки достоинством в десять рублей каждая. Червонцы с профилем Николая II. Настоящее чистое золото петроградской пробы, чудом уцелевшее на дне сундучка прежней хозяйки тела.
В Советской России декабря двадцать второго года эти две монетки стоили жизни. За бумажные совзнаки можно было купить мешок мороженой репы, курс рубля падал каждый час, а червонец оставался червонцем. На эти двадцать золотых рублей в сибирской глуши можно было срубить пятистенную избу, купить дойную корову с теленком и запасти муки на два года вперед.
Чтобы монеты не звенели при ходьбе и не выдали себя предательским металлическим стуком, я обернула каждую узкой полоской фланели, оторванной от старой детской пеленки.
Затем протолкнула золотые кругляши в самый угол подкладки, укрепив их у бокового шва, где материя была втрое толще.
Второе: документы.
Голубоватый лист эвакуационного предписания Главдортранса на имя супругов Ильиных и два жестких картонных билета на поезд № 842.
Бумага была плотной, но от человеческого пота и сырости могла размокнуть за двое суток пути. Я достала кусок желтой вощеной бумаги, в которую вчера на кухне было завернуто топленое масло, тщательно протерла ее сухой тряпкой и аккуратно запеленала документы в плотный, непромокаемый пакет.
Пакет лег во внутренний карман пальто — прямо напротив сердца, между ватином и сукном, плотно прижавшись к телу.
Туда же я опустила маленький холщовый мешочек с сухарями, насушенными из вчерашнего ржаного хлеба с тмином, и щепоть соли в тряпице.
Вдев в цыганскую иглу суровую вощеную нитку, я принялась зашивать подкладку.
Игла входила туго, с характерным похрустыванием промасленного полотна. Я клала мелкие, глухие потайные стежки, какими старые переплетчики сшивают церковные фолианты: снаружи шов казался заводским, нетронутым, и ни один досмотрщик на вокзале не нащупал бы сквозь толстый ватин ни монет, ни жестких краев билетов.
Закончив шить, я перекусила нитку зубами, разгладила сукно ладонью и отложила пальто на спинку стула.
Оставался второй, не менее важный рубеж подготовки.
Я подошла к шаткому столику у комода. Достала огрызок химического карандаша и чистый узкий листок бумаги, вырванный из конца Сонечкиной тетради по чистописанию.
Послюнявила фиолетовый грифель.
Рука двигалась быстро, без малейших колебаний. Память музейного архивиста держала каждую букву и цифру, увиденную вчера в приоткрытом немецком сейфе генерала: