Внизу стояли две жирные фиолетовые мастичные печати и размашистая подпись начальника Военно-санитарного управления округа бригадного комиссара Гольдина — старого лазаретного товарища Лившица.
— Бумага железная, — шепотом, наклонившись к моему уху, проговорил доктор. — Сам Гольдин подписал, когда я ему снимки показал и про генеральскую жену напомнил. Стрельцов против этой подписи не попрет. Если откажется отправить ребенка — на него самого в Реввоенсовет телега пойдет за саботаж охраны материнства и младенчества. Подсунете ему сегодня вечером под подпись, пока он разомлевший после вашего синего шелка.
— Подсуну, — ответила я, пряча медицинский лист под матрас своей койки. — Сонечка поедет к морю. С Софьей Андреевной ей будет безопасно.
— А теперь — главное, — Лившиц расстегнул тяжелый латунный замок своего кожаного саквояжа.
Он раздвинул стенки сумки, вынул два мотка стерильного марлевого бинта и стеклянную банку с бурыми кристаллами ихтиола. На самом дне саквояжа лежала плоская картонная коробка из-под французского перевязочного материала, перевязанная синей аптечной лентой.
Доктор осторожно надорвал бумажную ленту, приподнял слой серой гигроскопической ваты.
Под ватой лежал сложенный вдвое плотный лист голубоватой гербовой бумаги с водяными знаками Главдортранса и два жестких картонных билета с тиснеными номерами поездов.
Я взяла документ в руки.
Пальцы мои коснулись гладкого казенного пергамента.
Это было официальное эвакуационное предписание № 842 Народного комиссариата путей сообщения:
«Предъявитель сего, старший мастер тяги Варшавского депо Ильин Михаил Васильевич, и законная супруга его, Ильина Полина Сергеевна, командируются на строительство Красноярской мостовой дистанции Томской железной дороги с правом провоза личного имущества в служебном вагоне. Все советские, военные и транспортные власти обязываются оказывать полное содействие беспрепятственному следованию…».
В правом нижнем углу сияла круглая, четкая синяя печать дорожного комитета профсоюза железнодорожников, а рядом стояли подписи секретаря комитета и начальника Варшавского узла.
Я провела кончиками пальцев по буквам: Ильина Полина Сергеевна.
Законная супруга.
В разрушенной, голодной России двадцать второго года этот лист бумаги был не просто справкой. Он был броней. Настоящей, государственной, законной защитой, которую не мог отменить ни один милицейский патруль, ни одна застава комендатуры. С этой бумагой в кармане я переставала быть беглой безымянной прислугой Стрельцова, у которой отобрали паспорт. Я становилась полноправной гражданкой республики, следующей к новому месту службы вместе с мужем-специалистом.
Под документами лежала узкая полоска бумаги, исписанная мелким, четким карандашным почерком чертежника.
Я развернула записку Михаила.
*«Полина. Документы подлинные, внесены в книги учета депо лично Кузьмичом. Ни один чекист не придерется. Состав № 842 формируется на дальних стрелках Варшавского товарного тупика, за водокачкой и семафором № 3. Наш вагон — теплушка № 14, с зеленой полосой по борту. Отправление эшелона назначено ровно в полночь с девятнадцатого на двадцатое декабря.