Там, в глубине анфилады, спала в Севастополе сирота Сонечка, защищенная путевкой и морским воздухом. Там, на ломберном столике в гостиной, лежал конверт с архивными шифрами, державший на прицеле самого грозного военспеца республики. Там оставались чужие шелка, чужая власть и чужой страх.
С этим домом было покончено навсегда.
Я толкнула дубовую створку от себя.
Дверь распахнулась.
Ледяной, бешеный вихрь петроградской ночи ударил в лицо, закружив подол драпового пальто и взметнув полы шали. С каменной лестницы пахнуло промороженным гранитом, уличным снегом и той ни с чем не сравнимой, опьяняющей свежестью, имя которой — свобода.
Я перешагнула высокий медный порог.
Саквояж глухо ударился о колено.
Потянула дверь на себя за латунную ручку, придерживая защелку пальцем, чтобы замок вошел в паз без лишнего грохота.
Щелк.
Дверь встала на место, заперев за мной квартиру номер двенадцать.
Глава 39. Письмо на полированном дубе
Холодный сквозняк парадного подъезда пах сырой известью, застоявшейся пылью ковровых дорожек и мерзлым чугуном.
Я стояла на широкой каменной площадке второго этажа, держась рукой за завиток перил. За спиной чернела массивная дубовая дверь квартиры номер двенадцать — запертая, немая, отрезавшая прошлую жизнь коротким щелчком защелки.
А там, внутри, в полутемной столовой под кессонным потолком, на полированном ломберном столике у изразцовой печи лежало оно.
Белый конверт из плотной бумаги, прижатый тяжелой медной связкой ключей.
Я видела его перед собой так же четко, словно он всё еще был перед глазами. Мое письмо. Мой единственный, выверенный до последнего миллиметра барьер, выставленный против боевого генерала.
В нем не было слез, не было женских проклятий, не было ни единого слова, за которое уязвленный собственник мог бы зацепиться, чтобы объявить меня истеричкой или воровкой. Там лежал сухой бухгалтерский расчет за каждый кусок хлеба, за каждую осьмушку овса и золотник соли, съеденный мною за тридцать два дня службы. И четыре ровные строчки, выведенные химическим карандашом на обороте: Фонд 112, опись 4-бис, дело № 89. Стокгольмский счет № 4418.
Я знала, что произойдет, когда Стрельцов вернется с карельских болот.
Он взбежит по этой каменной лестнице, уверенный, что возвращается к покорной добыче. Увидит связанного Гришку в чулане, сломанный подсвечник, следы борьбы. Впадет в бешенство, бросится в мою комнату — и найдет на комоде нетронутый лионский шелк, целый флакон духов и пустые коробки. А затем шагнет в столовую и возьмет в руки этот белый конверт.
И когда его глаза пробегут по номерам секретных дел Главного штаба, в которых спрятано неучтенное золото Академии, бешенство сменится могильным, парализующим холодом. Он поймет, что капкан захлопнулся не на мне, а на нем самом. Что малейшая попытка объявить всесоюзный розыск, послать телеграмму с требованием перехватить эшелон или поднять на ноги ЧК приведет к тому, что эти четыре строчки лягут на стол председателя ревтрибунала.
Письмо на полированном дубе связывало ему руки надежнее любых кандалов. Это была цена моей свободы, оплаченная знанием законов этой страшной эпохи.