Я перехватила гобеленовый саквояж поудобнее и сделала первый шаг вниз.
Ступени были вытесаны из серого пудожского камня. Спуск в темноте требовал предельной осторожности: в дореволюционных парадных подъездах Каменноостровского лестницы были широкими, пологими, но на поворотах между этажами камень истерся под подошвами за полвека, став покатым и скользким.
Я спускалась медленно, прижимаясь плечом к стене, нащупывая носком войлочного ботика каждый выступ.
Дом не спал окончательно. В бывших барских квартирах теперь ютились десятки новых жильцов: на третьем этаже за фанерной перегородкой глухо плакал грудной ребенок, пахло пригорелой пшенной кашей и дешевым карболковым мылом. На площадке первого этажа из-под двери бывшей профессорской квартиры выбивалась тонкая желтая полоска света — там слышался дробный, сухой стук пишущей машинки «Ремингтон».
Кто-то строчил ночные отчеты для Петросовета.
Я замерла на площадке за мраморной колонной, пережидая, пока скрип полозьев за окном подъезда не стихнет.
Взрослая женщина не суетится на лестнице. Лишний шорох, неосторожный стук каблука — и чья-нибудь любопытная голова высунется в коридор с вопросом: «Куда это гражданочка с саквояжем на ночь глядя?». В двадцать втором году бдительность соседей по коммуналке была опаснее сыскного отделения.
Тишина восстановилась. Только машинка продолжала выбивать свой жестяной ритм.
Я спустилась в вестибюль первого этажа.
Здесь было темно, хоть глаз выколи. Пахло сырым булыжником, прелыми метлами и застарелым конским потом. Впереди маячили массивные дубовые двери парадного выхода во двор, забранные толстым железным брусом.
И тут на моем пути встало первое настоящее препятствие, о котором я знала, но обойти которое без хитрости было невозможно.
Дворницкая.
Крошечная каморка под парадной лестницей с круглым заиндевевшим окошком, выходившим прямо на проездную арку ворот. По законам военного времени все парадные двери и чугунные ворота доходных домов Петрограда запирались наглухо ровно в двадцать три ноль-ноль. Ключи от воротной калитки и парадного держал старший дворник — старый тульский мужик Ерофеич, живший в этом доме еще при сенаторах.
Самовольно отодвинуть железный брус и выйти во двор было нельзя: брус был скреплен висячим замком, ключ от которого висел у деда над топчаном.
Я подошла к узкой дощатой двери дворницкой.
Из щелей тянуло пареной репой, едким самосадом и теплым духом натопленной кирпичной времянки. Изнутри доносился тяжелый, богатырский храп.
Стучать кулаком? Разбудить старика криком?
Глупость. Дед перепугается, начнет орать, побежит звать домкома. Нужен был другой подход — спокойный, хозяйский, не оставляющий сомнений в законности моего выхода.
Я достала из кармана драпового пальто медную пуговицу, аккуратно постучала ее ребром по стеклу оконца дворницкой.
Три коротких, сухих щелчка.
Храп внутри оборвался. Раздался скрип рассохшихся досок, тяжелое кряхтение, чирканье шведской спички о коробок. В окошке вспыхнул тусклый огонек керосинового огарка в жестяной банке.
Дверь каморки приоткрылась со скрипом, высунулась заросшая седой лохматой бородой голова Ерофеича в засаленном овчинном картузе: