Гришка смотрел на мои мелькающие пальцы слипающимися глазами.
Его дыхание стало глубоким, хрипловатым, пахнущим медом и травами.
— Полина Сергеевна… — пробормотал он еле ворочающимся, отяжелевшим языком.
— Что, Гриша?
— Вы это… штабс-капитану передайте… пускай бережет вас. Мужик он правильный, с понятием. Не то что наш генерал-людоед… Мы в деревне про таких сказывали: на нем пахать можно, а он всё шашкой машет…
— Передам, Гриша. Спи.
— Я в Вологде… мамке отпишу… — шепот его становился всё тише, слова путались, сливаясь в невнятное бормотание. — Скажу… за здравие ваше сорокоуст закажет… в монастыре… Добрая вы… барышня… не побоялись…
Голова парня бессильно качнулась и упала на грудь.
Он всхрапнул, обмяк на мешках с опилками и провалился в глубокий, неподвижный сон без сновидений.
Я затянула последний узел на бечевке, поднялась и стянула со своих плеч серую шерстяную шаль.
Бросать спящего человека в чулане без тепла я не могла.
Я бережно укутала его ноги и плечи толстой шерстью, подоткнула края под бока, проверила пульс на шее: восемьдесят ударов, наполнение плотное, дыхание чистое. Он проспит до восьми утра, пока Варвара не начнет громыхать ведрами у кухонной плиты.
Рядом с мешками я положила трехлинейный карабин Гришки — затвором к стене, сняв патрон из патронника и спрятав его в карман своих саржевых юбок. Стрелять было нечем.
Я вышла из чулана, притворила узкую дощатую створку и накинула тяжелый железный крючок на скобу.
Щелчок железа прозвучал в тишине прихожей глухо, поставив точку в судьбе часового. Алиби было безупречным. Ни один следователь ЧК не смог бы придраться к этой картине: спящий в чулане связанный ординарец с разбитым в кровь лицом, брошенное оружие и запертая снаружи дверь.
Я вернулась на середину прихожей.
Бронзовый подсвечник с консольного столика я аккуратно опрокинула на край ковра, рассыпав вокруг щепотки печной золы из совка, имитируя след борьбы.
Затем подошла к вешалке, взяла в руки гобеленовый саквояж.
Часы в столовой показывали двадцать минут первого ночи.
Ноль часов двадцать минут.
Эшелон номер восемьсот сорок два на дальних стрелках Варшавского тупика уже стоял под парами. Михаил ждал у подножки четырнадцатой теплушки. До отправления поезда оставалось ровно сорок минут, а впереди лежал ночной Петроград — ледяной, занесенный метелью, перерезанный патрулями комендатуры.
Я подошла к массивной парадной двери.
Латунная ручка верхнего засова была ледяной, металл обжигал даже сквозь шерстяную варежку.
Я навалилась на нее плечом.
Засов подался с тугим, протяжным стоном несмазанного железа, сдвинулся на три вершка вправо и с глухим металлическим стуком вышел из гнезда.
Нижний засов отодвинулся легче — я поддела его носком войлочного ботика, толкнула вверх.
Оставался главный замок.
Я вставила в скважину тяжелый английский ключ, лежавший на полочке под зеркалом. Два полных оборота. Механизм щелкнул сухо, отпуская дубовую створку.
Я на секунду замерла, взявшись за ручку двери.
Оглянулась назад.
Темный тоннель длинного генеральского коридора тонул во тьме.