— Кого там нелегкая несет?.. Полночь на дворе, не велено отпирать…
— Ерофеич, — негромко, строгим и спокойным голосом произнесла я, шагнув в полосу света от его банки.
Старик прищурился, поправил очки с треснувшим стеклом, привязанные суровой ниткой к ушам, и в глазах его мгновенно вспыхнуло утреннее раболепное узнавание:
— Батюшки… Полина Сергеевна? Гувернантка генеральская? Вы чего это в пальто, матушка? Случилось чего?
— Случилось, Ерофеич, — ответила я ровно, не отводя взгляда и придерживая саквояж у бедра. — Слышал, как машина за генералом приезжала полчаса назад?
— Как не слыхать! — закивал старик, запахивая полушубок на груди. — Взревела на весь переулок, ровно броневик! Александр Аркадьич в шинели выскочил, умчался в метель… Тревога, видать?
— Тревога, — я понизила голос до доверительного, озабоченного полушепота. — На полигоне под Сестрорецком неспокойно. А у Софьи Александровны… у девочки нашей… припадок начался. Жар под сорок. Генерал перед отъездом приказал: мухой лететь в дежурную военную аптеку на Большой проспект за сердечными каплями и камфорой. Вот, саквояж под склянки взяла, чтоб не побить на морозе.
Я уверенно качнула старым гобеленовым саквояжем перед его носом.
Ложь была безупречной.
Взрослая женщина знает: лучшая маскировка — это правда, слегка повернутая нужным углом. Дворник сам слышал рев генеральской машины, сам видел спешку Стрельцова, знал о болезненности генеральской дочки. В его голове вся цепочка сложилась мгновенно: если генерал умчался на войну, а ребенок при смерти — гувернантка обязана бежать в аптеку, спасая хозяйское дитя.
Ослушаться приказа Стрельцова для старого дворника было страшнее смертного греха.
— Ох, грехи наши тяжкие… — заохал старик, хватая с гвоздя тяжелую железную связку ключей на проволочном кольце. — Да что ж за напасть на генеральский дом! Беги, касатка, беги быстрее! Я сейчас, я мигом калитку отомкну!
Он накинул полушубок внакидку, сунул ноги в стоптанные валенки и поспешил к выходным дверям.
Замок на железном брусе щелкнул послушно.
Ерофеич навалился плечом на тяжелую створку, распахнул ее во двор и потрусил впереди меня по узкой расчищенной тропинке к массивным кованым чугунным воротам.
Во дворе мела поземка. Белые смерчи вились вокруг заснеженного каретного сарая, забивали колеи от генеральского «Руссо-Балта». Морозный воздух обжег легкие сухим, чистым холодом.
Старик вставил длинный фигурный ключ в скважину узкой калитки, прорезанной в чугунном полотне ворот.
Железо скрипнуло, петли подались с тугим металлическим стоном.
Калитка приоткрылась в темный, занесенный снегом переулок.
— Беги, Полина Сергеевна, — прохрипел Ерофеич, придерживая створку локтем против ветра. — Только аккуратнее на углу, там наледь с крыши сбивали, скользко. А ворота я на защелку оставлю, назад пойдешь — стукни три раза, я услышу.
— Спасибо, Ерофеич. Не мерзни, иди в тепло.
Я шагнула через высокий чугунный порог калитки.
Один шаг.
Второй.
Сзади с глухим металлическим стуком захлопнулась створка. Щелкнула железная защелка, отрезая двор дома номер двадцать шесть.