Михаил отодвинул створку двери на вершок.
На тормозной площадке стоял низкорослый стрелочник в мерзлом брезентовом балахоне, поверх которого висел жестяной фонарь с желтым стеклом. Из-под надвинутого треуха торчала седая прокуренная бородка.
Мужчина сунул в щель плотный пакет, запечатанный круглой сургучной печатью Железнодорожного санитарного надзора, и торопливо зашептал:
— Час назад на курьерском доставили. Велено лично в руки передать, без свидетелей. Паровоз под парами, через сорок минут на Котельнич пойдете. Бывайте, служивые.
Стрелочник спрыгнул на заснеженную насыпь и растворился в белой мути путей.
Михаил захлопнул тяжелую дверь теплушки, намертво задвинул железный засов и подошел к буржуйке.
Пакет в его руках был из плотной серой бумаги. На сургуче отчетливо читался оттиск личного штампа доктора Бориса Савельевича Лившица: чаша со змеей и номер личного регистра военно-полевого хирурга.
Лившиц сдержал слово. Он нашел способ перекинуть весточку через железнодорожную почту Наркомпути.
— Читай, Полина, — Михаил протянул пакет мне, опускаясь на край деревянных нар рядом со мной. — Твоя работа.
Я сломала сургуч кончиком перочинного ножа.
Внутри лежал длинный, узкий лист рецептурного бланка Военно-медицинской академии, исписанный с обеих сторон мелким, летящим, въедливым профессорским почерком старого врача.
Я придвинулась ближе к раскаленному боку печи, где керосиновый фонарь давал ровный свет, и принялась читать вслух:
«Голубушка моя, Полина Сергеевна! Пишу сие на колене в дежурке Варшавского вокзала через надежного человека, пока в городе не улеглась буря.
Спешу донести до вашего сведения: форт пал. Пал с таким треском, какого стены доходного дома на Каменноостровском не слыхали со времен бомбардировки Кронштадта.
Стрельцов вернулся во вторник вечером — на сутки раньше срока. Белофиннов под Сестрорецком наши бронепоезда раскатали в три часа, граница закрыта наглухо, и генерал примчался на своем "Руссо-Балте", уверенный, что возвращается к законной добыче.
То, что произошло дальше, мне пересказала Варвара, когда меня в полночь вызвали откачивать хозяина от апоплексического удара.
Войдя в прихожую, генерал наткнулся на тишину. Первым делом кинулся к чулану — нашел связанного Гришку. Ординарец ваш сыграл свою роль почище актеров Александринки: лежал в полуобмороке, мычал, плевался слюной и клялся всеми святыми, что барышня огрела его по затылку бронзовым канделябром, когда он задремал от раневого жара. Голова у парня действительно была разбита (ваш синяк пришелся как нельзя кстати), веревки затянуты на совесть. Придраться к солдату комендатура не смогла — Гришку признали пострадавшим при исполнении и отправили в лазарет.
Дальше начался сущий ад.
Стрельцов влетел в вашу комнату. Увидел застеленную койку. Увидел нетронутый лионский шелк на комоде, флакон "Коти", коробку из-под сладостей. Ни единой казенной нитки не пропало. Он понял, что его не просто бросили — его демонстративно вычеркнули из жизни, не взяв от него ни крошки.
В столовой он нашел ключи и ваше письмо.