Дверь с грохотом встала на место.
Массивный железный засов с глухим ударом упал в гнездо, заперев теплушку изнутри наглухо.
Щелк.
Всё.
Окружающий мир — с генералом Стрельцовым, с заколоченными окнами на Каменноостровском, с чекистскими грузовиками и петроградской вьюгой — остался снаружи, за полуторадюймовой дощатой стеной, обитой войлоком и просмоленным толем.
В теплушке горел керосиновый фонарь, подвешенный на железном крюке под потолочной балкой.
В центре вагона вишневым жаром пылала чугунная буржуйка, на ее плите тихо посвистывал начищенный медный чайник. На нижних нарах лежали овчинные тулупы, пахло сухим сеном и теплом.
Михаил повернулся ко мне.
Его грудь под выцветшей офицерской гимнастеркой тяжело поднималась и опускалась. Он шагнул ближе, протянул руки, стянул с моей головы серый пуховый платок, бережно расправив мои темные косы. Его пальцы — горячие, шершавые, пахнущие железом и порохом — коснулись моих замерзших щек.
— Дошла… — прошептал он, и голос его сорвался на мужской прерывистый шепот. — Господи… Живая… Дошла…
Я не упала в обморок. Не разрыдалась в его плечо. Взрослая женщина не тратит силы на слезы, когда позади осталась пропасть, а впереди — твердая земля.
Я просто сделала полшага вперед и прижалась лбом к его груди — к жесткому сукну старой гимнастерки, прямо над наградными петлями, где когда-то сидел Георгиевский крест.
Его руки мгновенно обняли меня за плечи, прижали к себе — крепко, надежно, укрывая от всего белого света. Под моим ухом ровно и мощно, как исправный поршень паровоза, билось его сердце.
Это было объятие не тирана, не собственника, клеймящего свою рабу поцелуями на пороге. Это было объятие человека, готового заслонить тебя собой от любой пули.
— Дошла, Михаил, — тихо сказала я в сукно его груди. — Всё сделано. Сонечка в поезде на Крым, с Софьей Андреевной. Гришке обеспечено алиби, он вне подозрений. А на генеральском столе лежит бумага, которая не позволит ему послать нам вдогонку ни единой телеграммы.
Ильин отстранился на вершок, заглянул мне в глаза:
— Ты отдала ему документы?
— Документы заперты в его сейфе, — я расстегнула верхние пуговицы драпового пальто, запустила пальцы за подкладку у левого борта и достала плотный пакет в вощеной бумаге. — Но у меня есть другие. Твои.
Я протянула ему свидетельство Главдортранса с синей печатью:
— Гражданка Полина Ильина. Законная супруга старшего мастера.
Михаил посмотрел на документ, потом на меня — и на его обветренном, изборожденном морщинами лице расцвела такая светлая, мальчишеская улыбка, какой я еще никогда не видела. Он спрятал бумагу в нагрудный карман, бережно снял с меня тяжелое заснеженное пальто, повесил его на деревянный колышек у печи и подвел меня к нарам:
— Садись к теплу, душа моя. Садись на солому. Сапоги снимай, я сейчас кипятку налью.
Он накинул мне на плечи сухой овчинный тулуп, налил в жестяную кружку кипятку, бросил щепоть сухого чая и кусок пиленого сахара-рафинада.
Горячая кружка обожгла пальцы, возвращая в тело жизнь. Я сидела на мягкой соломе, привалившись спиной к теплой дощатой перегородке, пила сладкий темный настой мелкими глотками и слушала, как потрескивают березовые поленья в печи.