Я поднялась со стула, подошла к камину, где на чугунной плитке стоял остывающий медный чайник. Вода была еще теплой. Насыпала в чистый стакан сушеной мяты из жестянки, плеснула кипятка, накрыла чайным блюдцем, чтобы настоялось.
Вернулась к столу и поставила стакан прямо перед его сцепленными кулаками.
— Выпейте, Александр Аркадьевич. Это мята с медом. Снимет спазм в висках.
Стрельцов медленно поднял голову.
Взгляд его темных глаз скользнул по моим рукам, по простому полотняному манжету серого платья и поднялся к лицу. В этом взгляде больше не было командирской спеси. Там плескалось глухое, смятенное изумление. Он привык, что женщины перед ним либо трепещут, либо требуют денег и шелков, либо ненавидят его за тяжелый нрав. Он не знал, что делать с простым, спокойным человеческим участием, которое ничего не просило взамен.
— Ты странная, Полина, — произнес он очень тихо, и голос его впервые за все дни прозвучал без хрипоты, мягко. — Сидишь передо мной, девчонка институтка, а смотришь так… будто сама полвека на этом свете прожила и всё про меня наперед знаешь. Другая бы от моих речей в обморок хлопнулась или побежала донос строчить в комендатуру, чтоб комнатку себе выхлопотать. А ты молчишь. И чай подаешь.
Он протянул свою широкую, загрубевшую ладонь и неожиданно накрыл ею мои пальцы, лежавшие на краю стола.
Кожа его руки была горячей, сухой, шершавой от пороховых ожогов. Хватка была не грубой, но тяжелой, собственнической — хватка человека, который нащупал в ледяной воде спасительное бревно и инстинктивно вцепился в него мертвой хваткой.
— Останься, — выдохнул он, глядя мне прямо в зрачки, и в глубине его глаз вспыхнул тот самый опасный, темный огонь, о котором предупреждал доктор Лившиц. — Не уходи наверх. Посиди со мной. Мне с тобой… дышать легче.
Я не стала дергать руку с испуганным писком. Резкие движения провоцируют хищника на немедленный захват.
Вместо этого я медленно, спокойно, но с непреклонной физической силой взрослого человека повернула кисть и высвободила свои пальцы из-под его ладони. Отступила на полшага назад, увеличивая расстояние между нами ровно настолько, чтобы восстановить границу.
— Каждому человеку нужно выговориться, когда на душе тяжело, Александр Аркадьевич, — сказала я ровно, глядя ему прямо в переносицу. — И я выслушала вас не из страха и не из корысти, а по-христиански. Но не путайте внимание гувернантки с чем-то большим. Я нанята к вашей дочери, а не для того, чтобы коротать ваши ночи в кабинете.
Желваки на скулах Стрельцова мгновенно затвердели. Пальцы его руки сжались в кулак на пустом сукне стола. В глазах мелькнула острая, колючая вспышка уязвленного самца, привыкшего брать то, что ему приглянулось.
Но я видела и другое: он не разозлился по-настоящему. В его затуманенном бессонницей сознании мой отказ преломился совершенно превратно. Ослепленный собственным эгоцентризмом тиран решил, что я просто соблюдаю девичью честь, набиваю себе цену, играю в смольнинскую недотрогу. Для него эта холодная дистанция стала не стеной, а новым, захватывающим вызовом.