Ему просто было невыносимо оставаться одному в темноте своего кабинета.
— Сейчас возьму тетради, Александр Аркадьевич, — спокойно ответила я.
В кабинете генерала горела только настольная лампа.
Тяжелый полукруг зеленого стекла отбрасывал плотный изумрудный круг на сукно письменного стола, выхватывая раскрытую папку с грифом «Секретно», пепельницу, полную окурков, и недопитый стакан чая с плавающей на дне бледной лимонной коркой. Углы комнаты тонули в густой, бархатной тьме. Пахло застоявшимся табачным чадом, старой кожей переплетов и горьким запахом валерьяновых капель.
Стрельцов тяжело опустился в свое кожаное кресло, махнув рукой на стул с высокой резной спинкой напротив себя:
— Садитесь.
Я села, положив раскрытую тетрадь перед собой.
Генерал чиркнул спичкой, прикурил, выпустил струю дыма в сторону темного книжного шкафа и уставился на исписанные детской рукой страницы. Минута шла за минутой. Он не читал. Его взгляд скользил по фиолетовым чернилам совершенно бессмысленно, пальцы судорожно барабанили по столешнице, выбивая рваный, лихорадочный ритм.
Он молчал, но это молчание было наполнено таким диким, звенящим внутренним напряжением, что воздух в комнате казался наэлектризованным.
— Вы не спали прошлой ночью, Александр Аркадьевич, — негромко сказала я, нарушая тишину. Голос мой прозвучал мягко, без тени упрека, ровно и деловито.
Стрельцов вздрогнул, словно от окрика часового, и резко вскинул на меня налитые кровью глаза:
— Откуда знаешь?
— У вас ладони дрожат, когда вы спичку держите. И зрачки расширены. Если пить крепкий чай с лимоном на ночь и глушить бессонницу табаком — сердце долго не выдержит. Даже генеральское.
Он криво, зло усмехнулся углом рта, сбив пепел прямо на сукно:
— Доктором заделалась вслед за Лившицем? Учить меня вздумала, как жить?
— Я констатирую факт. Учебную программу мы можем обсудить завтра за десять минут до обеда. А сейчас вам нужно лечь и закрыть глаза.
— Не могу, — вдруг вырвалось у него — глухо, надсадно, совсем не по-командирски.
Он откинулся на спинку кресла, зажмурился и с силой провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с кожи невидимую липкую паутину.
— Не могу спать в этой проклятой квартире. Стоит глаза закрыть — тишина звенит так, что барабанные перепонки лопаются. И всё мерещится… то кашель за стеной, то сапоги по лестнице. Кажется, сейчас распахнется дверь — и войдут с мандатом на обыск. Или покойница встанет…
Я молчала. Взрослая женщина знает: когда из сильного, запертого на все замки мужчины начинает прорываться застарелая боль, нельзя перебивать. Нельзя охать, нельзя совать платочки и причитать — жалость унижает таких людей, заставляя их мгновенно закрываться обратно в панцирь злобы. Нужно просто быть рядом. Быть спокойной опорой, которая не шатнется от чужой исповеди.
Стрельцов открыл глаза, посмотрел на меня сквозь сизый дым папиросы — долго, тяжело, словно проверяя, не смеюсь ли я над его минутной слабостью. Увидев на моем лице лишь ровное, сочувственное внимание без тени страха или насмешки, он шумно выдохнул через нос.