Но стоило заглянуть глубже, под темные ресницы, как нарядный морок рассеивался. Взгляд оставался взглядом старого разведчика, надевающего форму вражеской армии перед выходом на линию фронта.
Это был камуфляж.
Мужчина склада Стрельцова слеп в своем тщеславии. Столкнувшись с открытым неповиновением, он будет давить, крушить мебель и ставить часовых. Но стоит дать ему картинку долгожданной победы — стоит показать, что его подарки надеты, а воля женщины сломлена — как хищник теряет бдительность, расслабляет хватку и начинает упиваться собственной неотразимостью.
Я подобрала шелковый подол и шагнула в коридор.
В прихожей пахло чистой влажной ветошью. Гришка Козырев сидел на своем табурете, привалившись к стене. Его правое плечо было аккуратно перевязано свежим бинтом, жар спал, а лицо, хоть и оставалось бледным, больше не горело лихорадочным пятнистым румянцем. Моя шерстяная шаль по-прежнему укрывала его грудь.
Услышав шелест шелка, ординарец поднял голову — и замер с открытым ртом.
Его круглые глаза округлились до размера пятаков, карабин качнулся между колен. Парень судорожно втянул ноздрями сладкий жасминовый дух, поглядел на переливающуюся синюю ткань, на мою высокую прическу и ошарашенно прошептал:
— Полина Сергеевна… Вы ли это?.. Батюшки светы… Ровно царица с картины.
— Не шуми, Гриша, — негромко ответила я, слегка наклонив голову. — Как плечо? Не дергает?
— Легче, барышня, Христом богом клянусь, легче! — торопливо зашептал он, опасливо косясь на закрытую дверь генеральского кабинета. — Мазь вытянула всё, нарыв спал. Я к утру как огурчик буду. А вы… вы это куда ж в шелках? Неужто к Александру Аркадьичу?
— К нему, Гриша. Пора заканчивать эту войну. Сиди смирно и карабин придерживай, чтоб не гремел.
Я спустилась на кухню.
Софья Андреевна стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой гороховый суп в чугунке. Услышав скрип ступени и шелест платья, экономка обернулась — и половник с глухим стуком упал на кирпичный очаг. Старуха прижала ладони к щекам, очки на ее носу съехали набок:
— Господи твоя воля… Надела! Надела синий шелк!
Она засеменила ко мне, обходя стол, не решаясь прикоснуться к ткани жирными кухонными пальцами:
— Какая красавица… Верочка покойная в таком же на балу у генерал-губернатора блистала в четырнадцатом году! Полина Сергеевна, милая, неужто образумились? Неужто поняли, что против силы не попрешь?
— Поняла, Софья Андреевна, — ответила я с той тихой, кроткой полуулыбкой, которую репетировала перед зеркалом. — Против генеральской воли идти — только себе хребет ломать. Зачем воевать, если можно жить в тепле и достатке?
Экономка облегченно, прерывисто всхлипнула, утирая нос углом передника:
— И то правда! И слава тебе господи! Да разве ж плохой мужик Александр Аркадьевич? Ну крут нравом, ну прикрикнет сгоряча — так ведь генерал, при таких чинах! Зато в доме сытость будет, пайки генеральские, защита от всякой шантрапы… Я сейчас же лучший сервиз достану, с золотой каемкой! И пирог с яблоками разогрею!
— Доставайте, Софья Андреевна. И накройте в столовой на две персоны. Я сама позову генерала к ужину.