Полина Сергеевна, я тридцать лет на войне, но такого бешенства не видел никогда. Он перебил в гостиной всю уцелевшую посуду. Лично расколотил спинкой стула венецианское зеркало над камином, выбил прикладом карабина два оконных переплета. Орал так, что жильцы с нижних этажей вызвали районную милицию.
А в час ночи прибежала Ксения Павловна.
Дура явилась торжествовать, думала — час ее настал. Начала визжать, что нужно немедленно дать телеграмму в ГПУ, объявить вас в розыск как белогвардейскую шпионку и поднять по тревоге комендатуру.
И вот тут сработал ваш главный фугас.
Стрельцов стоял посреди разгромленного зала, сжимая в кулаке ваше письмо. Он перевернул лист, прочитал четыре строчки на обороте — про фонд сто двенадцать, про шведский счет и золото Академии в его сейфе.
Варвара сказывала: генерал замер, словно его обухом по темени огрели. Лицо из багрового стало пепельным, челюсть отвисла, пот градом полил по щекам. Он перечитал номера дел трижды, медленно подошел к своему сейфу, проверил замки…
И в эту секунду он понял, что проиграл вчистую.
Объявить вас в розыск через ЧК значило подписать себе смертный приговор. Чекисты первым делом спросили бы: "А с какими такими документами бежала гувернантка?". И стоило ревизии вскрыть его немецкий шкаф — генерала расстреляли бы прямо во дворе комендатуры без суда и следствия за сокрытие царских фондов.
Когда Ксения снова сунулась к нему с криками про донос, Стрельцов швырнул в нее массивную медную чернильницу. Чуть череп бабе не проломил. Выставил свояченицу за дверь с такой бранью, что та бежала по лестнице без ботиков, боясь оглянуться. Генерал прямо объявил ей: если она хоть слово вякнет про гувернантку или про слесаря — он лично сдаст ее в Особый отдел как пособницу контрреволюции.
Утром коменданту дома и в штабе округа Стрельцов сухо объявил: гражданка Вяземская получила полный расчет по окончании срока найма и выехала к родственникам в Воронежскую губернию в связи с болезнью. Запись о браке в отделе ЗАГСа аннулирована им лично "по обоюдному согласию сторон".
Письмо ваше он сжег в печи при мне, когда я пускал ему кровь из вены от гипертонического криза. Пепел растер сапогом.
Вы победили, голубушка. Вы связали этого медведя так, что он до конца дней не посмеет пикнуть в вашу сторону. Он раздавлен. Не физически — морально. Впервые в жизни он встретил силу, которая оказалась тверже его собственной, но которая не опустилась до его грязи.
Поезд ваш вне опасности. Никаких телеграмм, никаких застав на путях нет и не будет. Живите спокойно. Стройте свой дом в Сибири. А за Сонечку не беспокойтесь — девочка с Софьей Андреевной уже проехали Харьков, к вечеру будут в Севастополе, у теплого моря.
Кланяйтесь от меня Михаилу Васильевичу. Вы оба стоите друг друга.
Ваш старый лазаретный ворчун Б. Лившиц».
Я опустила листок на колени.
В теплушке стояла плотная, чистая тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием березовых поленьев в печи да далеким посвистыванием маневрового паровоза за дощатой стеной.
Михаил сидел рядом, не шевелясь. Его тяжелая рука лежала на моем плече, пальцы сквозь ткань саржевого платья слегка сжимали ключицу — бережно, с той безмолвной мужской благодарностью, для которой в человеческом языке еще не придумали слов.