— Сжег… — тихо произнес он, глядя на темные строчки рецептурного бланка. — Сам сжег. Своими руками.
— Сам, Михаил, — ответила я, глядя в раскаленное поддувало буржуйки. — Потому что против правды у тиранов оружия нет. Он мог сломать меня силой, мог запереть на замок, но перешагнуть через свой собственный страх и жадность он не смог.
Михаил взял исписанный листок из моих пальцев.
Осторожно, кончиками пальцев коснулся подписи старого доктора, затем открыл круглую дверцу буржуйки. Бросил рецепт прямо на раскаленные березовые угли.
Бумага вспыхнула ярким синим пламенем, свернулась в тонкую черную трубочку, рассыпалась невесомым серым пеплом и улетела в дымоход — навстречу вологодскому морозному небу.
Последняя нить, связывавшая нас со стрельцовским домом, сгорела без остатка.
В этот момент за стеной вагона раздался оглушительный, победный свисток нашего паровоза.
Два длинных, один короткий. Состав трогался.
Поезд вздрогнул.
Тяжелые сцепки вагонов натянулись с протяжным металлическим перезвоном, колесные пары сорвали снежный наст со стрелок и мерно застучали по стыкам рельсов:
Та-так… Та-так… Та-так…
Вологда уплывала назад.
Впереди лежала бескрайняя, занесенная сугробами, великая Россия: глухие вятские леса, уральские перевалы, скованный льдом Иртыш и далекая таежная река, у которой нас ждал новый, чистый сруб.
Михаил прикрыл заслонку печи, сел рядом со мной на солому и обнял меня за плечи, укрывая полой своего теплого овчинного тулупа.
Я прижалась виском к его груди, слушая, как под выцветшей гимнастеркой ровно и мощно бьется его сердце.
Осада была снята. Крепость генерала Стрельцова осталась в прошлом, а впереди начиналась настоящая дорога к дому, где больше никогда не придется держать круговую оборону.
Глава 43. Колеса стучат на восток
Шел седьмой день нашего пути.
Остались позади Вятка с ее вековыми сугробами, Пермь, дымившая сотнями заводских труб, и скалистые лесистые увалы Уральского хребта, где наш поезд номер восемьсот сорок два с натужным воем двух сцепленных паровозов полз через перевал среди вековых кедров, согнувшихся под шапками снега.
Теперь под колесами расстилалась бескрайняя, ослепительно белая Барабинская степь.
Равнина уходила во все стороны до самого края земли. Ни холма, ни перелеска. Только слепящий зимний наст, редкие телеграфные столбы с заиндевевшими проводами да солнце — низкое, яркое, янтарное, какое бывает только в Сибири в конце декабря, когда мороз переваливает за двадцать пять градусов.
В теплушке было тепло и обжито.
За эту неделю вагон превратился в наш маленький, надежный дом на колесах. Стены, проконопаченные паклей, держали жар; чугунная буржуйка в центре гудела ровным, сытым пламенем, пожирая березовые кряжи, которые Михаил запасал на каждой узловой станции. На нижних нарах поверх сухой соломы лежали овчинные тулупы, в углу аккуратно стояли мешки с сухарями, а на веревке у печной трубы сохли выстиранные полотняные полотенца.
Михаил сидел у маленького дощатого столика, придвинутого к нарам.
На нем была чистая фланелевая рубаха в синюю полоску с расстегнутым воротом — куртку он снял, в вагоне стояло добрых двадцать градусов тепла. При свете дня, падавшего из узкого зарешеченного оконца под крышей, его лицо казалось моложе. Ушла серая, свинцовая петроградская усталость, глубокая складка между бровей разгладилась, а в серых глазах плескалось то редкое, драгоценное спокойствие, какое бывает у человека, вернувшегося домой после долгой и страшной чужбины.