Я невольно улыбнулась, положив руку на его колено:
— Дворцы, Михаил, хороши на открытках. А жить в них холодно и страшно. Мне дворцов не надо. Я огород разведу за баней: репу посажу, смородину, картошку. В избе полы отмою до белизны, занавески льняные на окна сошью. А в поселковой школе… там ведь наверняка школа есть при станции?
— Есть, — кивнул Михаил, и глаза его потеплели. — Трехлетка для детей железнодорожников. Учителя позарез нужны, ребятишки грамоты не знают.
— Вот и пойду учить. Буквы складывать, книжки читать. А летом… летом Сонечка к нам приедет.
При имени девочки лицо Михаила озарилось той особенной, мягкой нежностью, с какой вспоминают собственных детей.
— Приедет, — твердо сказал он. — В мае, как море в Севастополе прогреется, пошлем Софье Андреевне вызов с деньгами на дорогу. Привезут сиротку. Она у нас на таежном воздухе, на кедровых орехах да на парном молоке за одно лето так окрепнет — родной отец не узнает.
Отец.
Слово прозвучало тихо, но не вызвало во мне ни страха, ни горечи.
Генерал Стрельцов остался где-то бесконечно далеко, за тремя тысячами верст метелей и застав. Там, на Каменноостровском проспекте, в разгромленной квартире с пустым сейфом и сожженным письмом. Он выжил, сохранил свои лампасы и пайки, но навсегда остался в плену своего мертвого каменного склепа, окруженный призраками прошлого.
Его война против нас закончилась полным разгромом.
Колеса под полом теплушки сменили ритм:
Та-так… Та-так… Та-та-так…
Поезд сбавлял ход, выходя на разъезд. В щель заслонки ворвался запах каменноугольного дыма и сырого пара: навстречу на запасной путь втягивался встречный воинский эшелон с красными флажками на теплушках.
Михаил поднялся, подошел к двери, приоткрыл створку на ладонь, выглядывая наружу.
На станции Татарская горели желтые фонари. По платформе, утопая в сугробах, бежали путейцы с ломами, стучали по колесам, перекрикивались: «Восьмой путь свободен! Пропускай литерный на восток!».
В дверь нашего вагона постучали.
Михаил отодвинул створку.
На подножке стоял молодой красноармеец в овчинном полушубке с красной повязкой комендантского патруля на рукаве, за спиной торчал карабин:
— Кто в вагоне? Документы к осмотру!
Ильин спокойно, без суеты достал из нагрудного кармана синее удостоверение Главдортранса:
— Старший мастер тяги Ильин с супругой. Следуем по наряду Наркомпути на Красноярскую дистанцию. Груз — инструмент и запчасти для паровозов.
Патрульный взял документ в рукавицах, поднес к свету станционного фонаря.
Глаза его пробежали по круглым гербовым печатям, по строгой подписи начальника узла. Взгляд красноармейца скользнул внутрь вагона: выхватил горящую печь, чайник, аккуратно заправленные нары и меня, спокойно сидевшую у столика в сером платке. В вагоне пахло хлебом, молоком и дорожным покоем — здесь не было ни мешков со спекулянтской мукой, ни спрятанного оружия.
Парень козырнул, возвращая бумагу:
— Порядок, товарищ мастер. Счастливого пути. До Омска зеленый свет по всем перегонам.
Дверь закрылась.
Железный засов встал на место.