Гришка оглядел пустую прихожую, пощупал пальцами свою распухшую, покрытую багровым синяком скулу:
— И синяк у меня есть… Александр Аркадьич вчера так приложил о печь, что до сих пор в ухе звенит. Следователь поглядит — чистая правда: били в кость. А чем били-то?
— А вот этим, — я кивнула на тяжелый бронзовый подсвечник в два фунта весом, стоявший на консольном столике у зеркала. — Я положу его на пол рядом с твоим табуретом. На бронзе останется след от удара, а на ковре — вмятина.
Гришка криво, болезненно усмехнулся разбитыми губами:
— Ловко… Ей-богу, ловко придумано, Полина Сергеевна. По-штабному. Только вязать надо крепко. Кабы веревки слабыми оказались — чекисты сразу смекнут, что сговор был. Они на узлы первым делом смотрят.
— Свяжу как положено. Не пережму, но узел сделаю бабий, путаный, чтоб не придерешься. А теперь — пей. Время не ждет, на часах десять минут первого.
Парень перекрестился широким, истовым крестом на темный угол прихожей, где когда-то висела хозяйская икона, взял фаянсовую кружку обеими руками и поднес к губам.
Он пил жадно, крупными глотками, не отрываясь, зажмурившись от густой травяной горечи, которую не мог скрыть даже мед. Кадык на его жилистой шее ходил вверх и вниз. Он выпил всё до последней капли, отер рукавом мокрый подбородок и со стуком поставил пустую кружку на табурет:
— Сладкая… а в горле дерет, ровно полынь.
— Через пять минут голова потяжелеет, — сказала я, поднимаясь с колен. — Где тебя запереть? На полу в прихожей оставить нельзя — от входной двери сквозняком протянет, плечо снова загноится.
— В чуланчик надо, — Гришка кивнул в сторону узкой дощатой двери под лестничным маршем, где хранились метелки, ведра с золой и березовые поленья для растопки. — Там сухо, за перегородкой труба от кухонной плиты проходит, кирпичи теплые. Я на мешки с опилками лягу, они мягкие. А вы дверь на вертушку захлопните. Варвара утром пойдет за совком для золы — меня и найдет.
— Разумно. Пошли.
Мы шагнули в тесный, пахнущий берестой и керосином чулан.
В углу действительно высилась груда джутовых мешков, набитых сухими сосновыми опилками. Гришка тяжело, неловко опустился на них, вытянув ноги в сапогах.
Действие сонного зелья началось мгновенно: веки парня отяжелели, взгляд стал мутным, блуждающим, нижняя челюсть расслабилась. Он зевнул во весь рот, сладко хрустнув суставами:
— Ох… и морит же… Ровно махорки на голодный желудок затянулся…
Я достала из кармана драпового пальто моток прочной пеньковой бечевки, которую припасла на кухне.
Опустилась перед ним на колени. Сложила его руки на груди крест-накрест — так, чтобы не тревожить забинтованную ключицу — и принялась обматывать запястья шершавым шнуром.
Вязала я не по-морскому, не глухими морскими узлами, которые выдали бы руку матроса или офицера. Я вязала так, как вяжут бабы на базаре тюки с бельем: сорок путаных петель, перехлестов и узелков, которые невозможно развязать пальцами, но которые легко перерезать ножом при первом же осмотре понятых. Ноги связывать не стала — сказала бы, что веревки не хватило, да и оставлять человека со связанными ногами в холодном помещении на восемь часов было бы преступлением против кровообращения.