Металлическая ручка двери моей комнаты подалась вниз бесшумно.
Я шагнула в темный коридор.
В квартире стоял глубокий, гулкий покой. Стрельцовский дом, лишенный детского смеха и отцовского командирского окрика, казался вымершим особняком, покинутым хозяевами перед наступающей бедой. Из кухонного полуподвала не доносилось ни звука — Варвара спала тяжелым сном за ситцевой занавеской в людской.
Я не кралась на цыпочках, словно воровка. Взрослая женщина не бежит в темноте, спотыкаясь о мебель: торопливость рождает шум, а шум привлекает беду. Я шла размеренным, ровным хозяйским шагом, наизусть зная каждую скрипучую половицу на Каменноостровском.
Свернула в столовую.
Огромный кессонный потолок тонул во тьме, лишь сизый свет уличного фонаря сквозь незавешенное венецианское окно бросал косые тени на выскобленный паркет.
Я подошла к круглому ломберному столику у изразцовой печи.
Достала из кармана тяжелую связку ключей от кладовых, амбаров и ледника. Медь и железо глухо, весомо звякнули о полированное дерево столешницы.
Рядом с ключами лег белый запечатанный конверт, на котором чернилами было четко выведено: «Гражданину Стрельцову А. А.».
Я на секунду положила ладонь на прохладную бумагу.
Внутри лежал сухой финансовый отчет, закрывавший все претензии по пайкам, и те самые четыре архивные строчки: Фонд 112, опись 4-бис, дело № 89. Мой смертоносный заслон от погони и чекистских телеграфов.
Я посмотрела на пустое кресло генерала во главе стола.
В этой комнате он кричал на меня, бил посуду, пытался сломать мою волю своим военспецовским весом и потрясал гербовыми ордерами советской власти. Он думал, что армия, револьвер и власть над дивизиями дают ему право владеть человеческой душой. Он не понимал простой вещи: можно запереть дверь на три замка, можно приставить часового с винтовкой, но нельзя сделать своей женщину, которая не боится твоей силы.
Теперь он оставался один. С золотом в немецком сейфе, с картами Карельского перешейка и с этой связкой ключей на пустом столе.
Я повернулась и пошла к выходу.
В парадной прихожей пахло ледяным сквозняком.
У самой массивной входной двери, прямо на деревянном табурете, сидел ординарец Гришка Козырев.
Парень укутался в овчинный полушубок, поверх которого всё так же лежала моя серая шерстяная шаль. Винтовка стояла между его колен, прислоненная к плечу, а перевязанная ключица была неподвижна. Услышав шаги, ординарец вздрогнул, поднял голову и вжался спиной в дубовые филенки двери.
Его глаза под надвинутой буденовкой блеснули во тьме круглым, испуганным блеском.
Настенные часы в столовой с гулом взвели пружину.
Внутри старинного механизма что-то протяжно хрипнуло, шестеренки заскрежетали, и тяжелый бронзовый молоточек нанес первый оглушительный удар по колоколу.
Бом-м…
Полночь.
Двадцать четыре ноль-ноль.
Девятнадцатое декабря умерло. Наступило двадцатое декабря тысяча девятьсот двадцать второго года.
Бом-м…
Второй удар раскатился по комнатам, отдаваясь мелким звоном в стеклах буфета.
Я остановилась в двух шагах от Гришки, поставила саквояж на паркет и протянула ему белую фаянсовую кружку.