Синяя гербовая печать. Ровные каллиграфические буквы: Ильина Полина Сергеевна.
Законная супруга.
Я провел пальцем по ее имени, и внутри у меня поднялась та глухая, могучая мужская нежность, которую я считал похороненной навсегда в ледяной сыпнотифозной степи под Тихорецкой.
Я потерял семью. Потерял жену и маленького сына, остался один на пепелище рухнувшей страны среди засаленных паровозов и чужой крови. Я думал, что мой век кончился, что впереди — только гайки, угольная копоть да стакан водки по праздникам.
А судьба бросила мне под ноги эту женщину на обледенелых ступенях Зимней канавки.
Она не была похожа на погибшую Наташу. Она была другой — строгой, рассудительной, несуетливой, с тем редким женским достоинством, которое заставляет мужчину выпрямить спину и вспомнить, что такое честь. Рядом с ней мне снова захотелось жить. Захотелось рубить лиственничный сруб в тайге, пахать землю, топить печь и знать, что вечером в доме есть человек, которому не страшно доверить спину.
И я никому ее не отдам. Ни генералам с лампасами, ни комендатурам, ни самой советской власти. Если потребуется — я встану в дверях этой теплушки с наганом и положу любого, кто посмеет преградить ей дорогу.
На часах было двадцать три пятьдесят пять.
Пять минут до полуночи.
Паровоз впереди протяжно, хрипло взвыл гудком.
Белый столб пара ударил в черное небо, освещенный красным отблеском открытой топки. По составу прокатился глухой, волнообразный металлический толчок: сцепки вагонов натянулись, колесные пары дрогнули, скрежетнув по обледенелым рельсам.
Поезд давал пробу тормозов перед подачей на главный путь.
Я подошел к приоткрытой створке вагона, встал на колени прямо у кромки пола и оперся рукой о массивный деревянный брус.
Метель над путями ревела не утихая.
Ветер бросал в лицо горсти колючего снега, но я не закрывал глаз.
Вглядывался сквозь белую пелену в узкий заснеженный проход между товарными пакгаузами — туда, откуда от Обводного канала тянулась узкая пешеходная тропа к стрелочным переводам.
Глава 37. Момент истины
Я подошла к мутному зеркалу-псише в углу комнаты.
Натянула на голову толстый серый пуховый платок, перекрестила широкие концы под подбородком, отвела назад и завязала на затылке крепким узлом, спрятав под шерсть все выбившиеся темные прядки. На ноги надела войлочные ботики с кожаными носками, защелкнула медные застежки.
В зеркале стояла простая петроградская женщина в поношенной одежде. Ни блеска, ни приметности — одна из тысяч тех, кто в этот полуночный час спешил по обледенелым мостовым к поездам, сменам или больничным баракам.
Я оглядела комнату в последний раз.
Маленькая железная койка с никелированными шариками была застелена по-казенному, солдатским квадратом. На комоде, на самом виду, ровной стопкой лежал сверток с темно-синим лионским шелком, граненый хрустальный флакон «Коти» и пустая коробка из-под шоколада. Ни единой чужой булавки не осталось в моих карманах. С этим домом меня больше не связывало ничего, кроме воспоминаний.
Я нагнулась, взяла с пола старый гобеленовый саквояж с медным рамочным замком. В правую руку взяла белую фаянсовую кружку с теплым настоем брома, маковых головок и меда.