— Держи. Только не глотай сразу, положи на язычок и жди, пока растает.
Глаза ребенка стали круглыми от благоговения. Она взяла шоколад двумя пальчиками, словно драгоценный камень, сунула в рот и замерла, прикрыв веки. На бледных щеках проступил яркий румянец, на губах появилась счастливая, застенчивая улыбка.
— Вкусно… — прошептала она, прижимая ладошки к груди. — Совсем как до войны. Maman иногда доставала из буфета такую же коробочку. Только…
Она запнулась, улыбка мгновенно сползла с ее лица, а серые глаза подернулись мутной тенью воспоминания.
— Что «только», маленькая?
— Папенька всегда приносил такие коробочки, когда сильно кричал на maman, — тихо, глядя в пол, призналась девочка. — Он хлопнет дверью, уйдет, а через два дня вернется с коробкой. Положит ей на колени и молчит. А maman плакала и говорила, что лучше бы он просто попросил прощения. Они потом закрывали дверь в спальню и долго-долго шептались… А шоколад так и лежал на столе, пока не растает.
Я медленно провела рукой по ее светлым волосам, чувствуя, как внутри всё сжимается от холодной женской горечи.
Вот она, цена генеральских подношений. Этот человек не умел говорить «я был неправ». Он не умел просить прощения, не умел признавать слабость. Вместо покаяния он швырял к ногам шелка и сладости, свято веря, что материальная подачка способна залечить душевные раны и стереть память о насилии. Он делал это с покойной женой, доводя ее до нервного истощения, и теперь на автомате попытался проделать тот же трюк со мной.
— Твоя мама была мудрой женщиной, Соня, — сказала я тихо. — Но мы с тобой грустить не будем. Шоколад съедим, а потом пойдем учить стихи Некрасова. Договорились?
— Договорились, — девочка с облегчением вздохнула и потянулась за вторым кусочком.
День прошел в обычных, размеренных трудах.
Я специально не стала ничего менять в своем распорядке. Не побежала к зеркалу примерять обнову, не капнула на запястье ни единой капли заморских духов. Напротив: переодела Сонечку, спустилась на кухню, проверила закваску для хлеба, помогла Варваре перебрать мерзлую картошку, отсекая подгнившие бока, и начисто вытерла керосиновые лампы в столовой.
На мне оставалось всё то же темное саржевое платье со штопаным левым локтем, серый рабочий фартук и полотняный воротничок. Мой внешний вид был моим манифестом: я здесь работница, а не барыня, и играть по чужим правилам не собираюсь.
Около семи вечера внизу загремели сапоги.
Стрельцов вошел в квартиру с тем особенным, пружинистым шагом, который выдавал человека, уверенного в своем триумфе. Он сбросил шинель на руки Гришке, громко приказал подавать ужин и шагнул в столовую, расправляя плечи.
На нем был парадный темно-зеленый френч из тонкого сукна, на поясе блестела начищенная медная пряжка портупеи, а от коротко стриженных седеющих висков веяло свежим одеколоном «Тройной». В глазах генерала горел нетерпеливый, хищный блеск. Он ждал. Он вошел в комнату с тем выражением лица, с каким помещик входит в девичью, рассчитывая увидеть смущенную, зардевшуюся от невиданной щедрости сиротку, готовую целовать благодетелю руки.