— Ему нельзя сюда соваться! — прошептала я, сжимая край одеяла. — Стрельцов только и ждет вооруженного повода. У него связи в ЧК, Михаила расстреляют на месте как контрреволюционера!
— Я ему то же самое сказал, — перебил меня врач. — Успокоил его как мог. Сказал, что сам пойду в разведку. Он просил передать вам вот это.
Лившиц полез во внутренний карман пиджака, достал крошечный, сложенный вчетверо обрывок плотной пергаментной бумаги и сунул мне в руку.
Я развернула записку. Знакомый четкий, каллиграфический почерк чертежника:
«Полина. Эшелон уходит через двое суток, в ночь с 19 на 20 декабря, ровно в полночь. Состав №842, товарная теплушка №14 на дальних тупиках Варшавского вокзала. Документы на имя супругов Ильиных готовы, с круглой печатью Главдортранса. Направление — Сибирь, Красноярск. Пробей выход изнутри. Я жду на путях. Если до часу ночи не выйдешь — иду на штурм. М.И.».
Я перечитала строки дважды, впитывая каждое слово, как глоток чистого воздуха.
Двое суток.
Сорок восемь часов до отправления поезда. Михаил сделал невозможное: подготовил легальный транспортный коридор и государственные документы с печатью, которые защитят нас от патрулей комендатуры на всем пути через Россию.
Теперь мяч был на моей стороне.
Я достала из-под матраса огрызок химического карандаша и клочок чистой серянки, на котором быстро вывела ответ:
«Михаил. Никакого штурма. Никаких выстрелов. Доверься мне. Я выйду сама в назначенное время без единого звука. Жди у вагона №14 ровно в полночь. П.».
Свернула записку в плотный жгутик и вложила в ладонь доктору:
— Передайте ему лично в руки, Борис Савельевич. До ночи девятнадцатого он не должен делать ни единого движения в сторону этого дома.
Лившиц спрятал записку в карман жилетки, застегнул пуговицу:
— Передам, голубушка. Слово офицера. Но как вы выйдете? У дверей сидит Гришка с карабином. Документы ваши в генеральском сейфе под замком. Как вы пройдете через патрули?
— Документы у меня будут, — твердо сказала я. — Михаил выправил новые, на фамилию Ильиной. А Гришку я нейтрализую без крови. Но есть кое-что поважнее моего побега, доктор.
Я посмотрела ему прямо в глаза, и взгляд мой стал тяжелым, взрослым, требовательным:
— Сонечка.
Лившиц нахмурился:
— А что Сонечка? Она останется с отцом…
— Нет! — мой шепот прозвучал как удар хлыста. — Она не останется с ним! Вы понимаете, что здесь начнется, когда Стрельцов обнаружит мой побег?! Он впадет в приступ белого безумия! Он разнесет эту квартиру в щепы, начнет крушить всё живое! Он выместит всю свою ярость на этом несчастном ребенке — закроет ее в темной комнате, доведет до нового припадка, и через месяц девочка сляжет в могилу вслед за матерью! Вы этого хотите, Борис Савельевич?!
Доктор побледнел, судорожно сглотнув:
— Но что я могу сделать?! Она его законная дочь!
— Вы сделаете то, что обязаны сделать как врач, — я подалась вперед, чеканя каждое слово. — Вы напишете официальное медицинское заключение Военно-санитарного управления республики. Опишете резкое ухудшение состояния: угрозу милиарного туберкулеза, начальную стадию кавернозного процесса. И предпишете немедленную эвакуацию ребенка в детский легочный санаторий в Севастополь. Сроком на полгода. Под присмотром сопровождающей — Софьи Андреевны.