Это была моя подпись. Мой сознательный, взрослый выбор женщины, выбравшей покой, труд и верность вместо рабства и барской милости.
Писарь посыпал свежие чернила желтым кварцевым песком из деревянной солонки, сдул песчинки на пол и с силой припечатал к углу страницы круглую мастичную печать волостного исполкома с серпом и молотом.
Выписал на гербовом листке свидетельство, протянул его Михаилу:
— Поздравляю вас, граждане Ильины. Советская власть ваш союз признает нерушимым. Живите дружно, стройте новую жизнь.
Мы вышли на высокое крыльцо исполкома.
Солнце клонилось к верхушкам вековых кедров, заливая снежные равнины Уяра чистым, ослепительным розовым светом. Мороз звенел в воздухе хрустальными колокольчиками. Дым из труб поселка поднимался ровными розовыми свечами прямо в прозрачное небо.
Михаил спрятал свидетельство во внутренний карман, повернулся ко мне и бережно, обеими руками взял мое лицо в шерстяных варежках.
Его серые глаза светились такой немой, бездонной гордостью, перед которой померкли бы все генеральские ордена мира:
— Жена моя, — произнес он очень тихо, так, что пар от его губ коснулся моих ресниц. — Полина Ильина.
— Муж мой, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
Мы вернулись в свой пятистенок, когда над тайгой уже загорелись первые крупные, алмазные сибирские звезды.
В избе было жарко.
Березовые угли в русской печи догорали, отдавая мягкое, живое тепло. Михаил зажег керосиновую лампу на бревенчатой стене, сбросил тулуп и надел чистый рабочий фартук: принес со двора ведро ледяной родниковой воды, наколол сухих липовых лучин для самовара.
Я достала из печи первую буханку ржаного хлеба, которую замесила утром перед уходом.
Хлеб удался на славу: круглый, пышный каравай с хрустящей темно-коричневой корочкой, пахнущий солодом и тмином. Я положила его на чистый рушник посредине широкого стола. Рядом поставила деревянную солонку, выточенную Михаилом в дороге.
Отрезала широкий, толстый ломоть. Мякиш исходил паром, был мягким, ноздреватым.
Михаил сел во главе стола, взял ломоть в свои широкие темные пальцы, обмакнул угол в крупную серую соль и отправил в рот.
Жвал долго, прикрыв глаза, слушая, как трещат лучины в самоваре за перегородкой.
Затем открыл глаза, посмотрел на меня, сидевшую напротив, и положил свою тяжелую, теплую ладонь поверх моей руки на белой скатерти.
За окнами избы шумела вековая сибирская тайга. Ветер качал верхушки кедров, заметал рельсы далекой магистрали, уводящей в петроградское прошлое.
Но в этом доме стоял запах свежего хлеба.
Здесь не было ружейных выстрелов, не было замков на дверях, не было чужих окриков. Здесь начинался наш первый настоящий вечер.
И над этой чужой, суровой землей сияло наше собственное, чистое и свободное небо.
ЭПИЛОГ. Дом без устава
Деревянная хлебная лопата плавно скользнула по поду русской печи, выкатив на выскобленный стол тяжелый, круглый подовый каравай.
Корочка ржаного хлеба, тронутая золотистым блеском взбитого яйца, лопалась с сухим, сытым потрескиванием, испуская на всю горницу густой, пьянящий дух солодовой закваски и свежего тмина.