Ксения ничуть не смутилась. Напротив, ее тонкие выщипанные брови изогнулись еще победоноснее, а накрашенные жирной темно-бордовой помадой губы сложились в приторную улыбочку:
— Разумеется, Саша. Твои заслуги перед республикой никто не оспаривает. Но порядок в доме… ах, порядок — штука хрупкая. Особенно когда в дом пускают людей с улицы, из жалости, а они за твоей спиной разводят такое, от чего волосы дыбом встают.
Она сделала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, и выразительно покосилась на меня, убиравшую со стола суповые тарелки.
Сонечка замерла, сжимая в кулачке оловянную ложку. Девочка чувствовала нарастающую духоту за столом, ее маленькое тельце напряглось, а в кармане пальтишка, висевшего в прихожей, оставалась спрятанной деревянная липовая птица — та самая улика, ради которой тетка затевала скандал.
— К чему ты клонишь, Ксения? — голос Стрельцова прозвучал глухо, с той тяжелой, ленивой угрозой, какая бывает у сытого тигра перед прыжком.
Ксения выпрямилась, отложила мундштук на край тарелки и подалась вперед всей грудью. Ее глаза лихорадочно блеснули:
— А к тому, дорогой шурин, что твоя хваленая гувернантка, твоя непорочная смоляночка…
— Замолчи, — оборвал ее Стрельцов.
Оборвал не криком, а тем тихим, железным командирским тоном, от которого у людей холодеют затылки.
Ксения поперхнулась воздухом на полуслове, моргнула:
— Что? Но, Саша, я собственными глазами видела…
— Я сказал: закрой рот, — генерал не повысил голоса, но повернул к ней свое массивное, выбритое до синевы лицо, и в его глазах блеснул такой свирепый, не терпящий возражений холод, что свояченица невольно вжалась в спинку стула. — Бабьи сплетни и доносы будешь выкладывать в своей канцелярии. У меня сегодня есть объявление поважнее твоих пересудов.
Он медленно отодвинул тарелку с ростбифом.
Вытер подусники льняной салфеткой, скомкал ее и бросил на стол. Затем полез во внутренний карман своего парадного зеленого френча.
В столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в углах потрескивают свечи в канделябрах да за темными окнами глухо воет балтийская метель, швыряя мокрый снег в стекло. Варвара застыла в дверях буфетной с подносом в руках, а Софья Андреевна в полумраке коридора мелко перекрестила лоб.
Стрельцов достал из кармана плотный лист казенной серо-голубой бумаги, сложенный вчетверо.
Бумага была гербовой, с отпечатанным типографским способом гербом РСФСР — серпом, молотом и колосьями — и жирными фиолетовыми штампами по углам.
Генерал медленно, с наслаждением развернул документ широкими темными пальцами, разгладил складки ладонью и с глухим, хлестким звуком опустил лист прямо на белоснежную скатерть — ровно посредине между моей солонкой и хрустальным графином с водой.
— Читай, Полина, — произнес он, и в его голосе раскатилось тяжелое, неприкрытое торжество победителя.
Я не шелохнулась.
Руки мои спокойно лежали поверх темного саржевого передника, дыхание оставалось ровным. Я опустила взгляд на развернутый лист.
Типографский бланк гласил:
«Отдел актов гражданского состояния Центрального района города Петрограда. Запись о бракосочетании № 418/Б. Гражданин Стрельцов Александр Аркадьевич, 48 лет, военный специалист РККА, и гражданка Вяземская Полина Сергеевна, 26 лет, домашний педагог. Дата регистрации брака назначена на 31 декабря 1922 года, 14 часов 00 минут».