Она не была дурой. Служба машинисткой в отделе кадров Петросовета приучила ее сканировать людей за считаные секунды: сквозь засаленную парусину куртки, сквозь рабочий картуз и стоптанные сапоги Ильина она безошибочно вычленила то, чего не мог скрыть никакой мазут — безупречную прямизну спины, разворот широких плеч, посадку головы и скупые, выверенные жесты кадрового офицера императорской армии.
«Белогвардеец», — прочитала я в ее расширившихся зрачках так же отчетливо, словно это слово было отпечатано на типографском станке.
Для Ксении это был не просто триумф. Это был золотой ключ от генеральской квартиры, упавший ей прямо в руки с неба. Гувернантка, посмевшая дерзить ей в прихожей, выставившая ее вон перед Стрельцовым, попалась с поличным. Не просто завела шашни с прислугой, а крутит тайные свидания с классовым врагом, с офицером без погон, прямо под носом у конвойного красноармейца и генеральского ребенка!
Михаил не дрогнул.
Он не опустил глаз, не спрятал лица, встретив хищный взгляд партийной машинистки с тем холодным, каменным спокойствием человека, который давно похоронил страх смерти. Слегка коснулся пальцами козырька картуза, прощаясь с нами:
— Всего доброго, Полина Сергеевна. Не болейте, Софья.
— До свидания, дядя Миша! — звонко крикнула девочка, пряча деревянную птичку в карман.
Ильин повернулся и не спеша, ровным солдатским шагом пошел по переулку в сторону Большой Пушкарской, растворяясь в белой круговерти снегопада.
Я взяла Сонечку за руку и шагнула к калитке.
Ксения Павловна стояла прямо посреди узкого расчищенного прохода, перегородив дорогу своим каракулевым пальто. От нее густо пахло горьким миндалем духов «Северное сияние» и сырым табаком. На ее бледных, напудренных до меловой белизны щеках горели лихорадочные красные пятна злорадного торжества.
— Какая трогательная картина, — прошипела она вполголоса, когда мы поравнялись с ней.
Ее голос сочился ядом, сладким и густым, как сироп от кашля:
— Прямо идиллия из мещанского журнала. Смольнинская институтка и переодетый поручик на казенных генеральских прогулках… Ручки друг другу греете, сударыня? Романсы шепчете?
Сонечка испуганно прижалась к моему бедру, пряча лицо в подол драпового пальто.
Сзади уже топал подковами Гришка, запыхавшийся, с красным от бега носом. Ординарец увидел свояченицу генерала, побледнел, на ходу подтягивая ремень карабина, и замер в трех шагах, понимая, что запахло жареным.
Я не стала опускать глаз.
Взрослая женщина не оправдывается перед змеями. Оправдания лишь раззадоривают гадину, дают ей почувствовать чужую слабину. Я посмотрела прямо в эти подведенные сурьмой круглые глаза — холодно, сквозь нее, словно передо мной висела грязная мокрая тряпка:
— Дайте дорогу, Ксения Павловна. Ребенок замерз, мы идем обедать.
— Идите, идите, милочка, — Ксения тихо, мерзко рассмеялась, отступая на полшага в сторону и пропуская нас под арку ворот. — Кушайте пироги. Грейтесь. Только недолго вам в этом доме греться осталось. Александр Аркадьевич сегодня рано вернется… Ох, как обрадуется генерал, когда узнает, кого его верный ординарец на набережной караулит!