— Гришку в шесть утра в кабинет поволок. За воротник втащил, как щенка. Я под дверью стояла… Александр Аркадьевич его о стену приложил так, что штукатурка посыпалась. Орал про измену, про набережную, про офицера… Парень воет, сапоги ему целует, клянется, что ничего не знал. Пропали мы, Полина Сергеевна. Слышите? Пропали.
Я не сбила ритма терки. Деревянная стружка ровной горкой падала в миску.
Я знала, что этот час настанет.
Вчера за ужином Стрельцов заткнул Ксению своим брачным декретом, ослепленный собственной манией величия. Но ночь — страшное время для подозрительного, контуженного на фронтах человека. Стоило хмелю крымского портвейна выветриться, как семена ревности, брошенные свояченицей, дали ядовитые всходы. Генерал вспомнил и странные прогулки, и покрасневшую от ветра институтку, и замятый случай на льду. А выбить правду из перепуганного крестьянского парня Гришки для старого жандармского дознавателя было делом пяти минут.
Сверху, со стороны парадного входа, донесся резкий, требовательный стук дверного молотка.
Не звонок — именно стук железа о медь, сухой и властный. Затем скрипнул замок, послышались торопливые шаги, шуршание кожаного пальто и тонкий, торжествующий женский голос.
Ксения Павловна не заставила себя ждать.
Она явилась спозаранку, наплевав на службу в Петросовете, сжимая в руках пузатую клеенчатую папку с казенными штампами. Она не стала переодеваться в шелка: на ней был строгий темный жакет советской служащей, фетровая шляпка была сбита на затылок, а глаза горели тем страшным, безумным огнем мелкой чиновничьей мести, которая наконец-то дорвалась до крови.
Она процокала каблуками прямо в кабинет генерала. Дверь захлопнулась.
Из-за дубовой перегородки долетели приглушенные голоса: сначала визгливый, скороговоркой сыплющий обвинения голос Ксении, шелест гербовых бумаг, затем — всхлипывания Гришки, и наконец — низкий, рокочущий бас Стрельцова, набиравший ту пушечную, разрушительную силу, от которой начинали мелко дребезжать стекла в кухонном буфете.
Сонечка на подоконнике вздрогнула, выронила деревянную птичку на колени и замерла, испуганно глядя на меня:
— Полина… Папенька опять кричит? Он кого-то убьет?
Я отложила терку, тщательно вытерла пальцы о холщовый фартук и подошла к ребенку. Сняла девочку с подоконника, крепко обняла за плечи:
— Никто никого не убьет, Соня. Иди в людскую к Варваре. Попроси ее налить тебе теплого чая с сухариками и посиди там. Наверх не выходи, пока я тебя не позову.
— А птичку?
— Птичку спрячь в кармашек. И никому не показывай. Иди, моя хорошая.
Девочка послушно скользнула в боковую дверь, прижимая игрушку к груди. Софья Андреевна перекрестила ее в спину дрожащей рукой и сползла на табурет, закрыв лицо передником.
А через секунду наверху грохнуло так, словно в гостиной взорвалась ручная граната.
Звон разбитого хрусталя, треск ломающегося дерева, дикий рев раненого медведя:
— Вяземская! Сюда! Живо, тварь!
Голос Стрельцова сорвался на хрип.
Я медленно сняла рабочий фартук, аккуратно сложила его и положила на край стола. Поправила воротничок своего темно-серого платья, проверила костяные пуговицы на манжетах. Спина прямая, подбородок поднят. Взрослая женщина не идет на эшафот с опущенной головой. Если зверь сорвался с цепи — нужно встретить его лицом к лицу, не давая ему насладиться твоим страхом.