Я поднялась по винтовой лестнице в парадные покои.
Дверь кабинета была распахнута настежь — латунная ручка выбила в стене глубокую вмятину в штукатурке.
В комнате царил полнейший, страшный разгром.
Тяжелый хрустальный графин из-под коньяка был разбит вдребезги о белые изразцы голландки — осколки толстого стекла устилали паркет, а по стене темным, кровавым потеком стекал бурый спирт, шипя на горячем кирпиче. Карты на столе были сметены на пол, чернильница опрокинута, заливая фиолетовой жижей штабные сводки.
В углу у книжного шкафа на коленях стоял Гришка Козырев. Лицо ординарца было залито кровью из разбитой губы, буденовка валялась под столом, парень мелко трясся всем телом, размазывая сопли по щекам и повторяя одно и то же: «Виноват, Александр Аркадьич… Не углядел, Христом богом клянусь, бес попутал…».
У окна стояла Ксения.
Она прижимала к груди кожаную папку, ее напудренное лицо лоснилось от пота, а на тонких губах играла неприкрытая, торжествующая, садистская улыбка. Она добилась своего. Она бросила кусок мяса разъяренному тигру и теперь с наслаждением ждала, когда он переломит хребет ее сопернице.
Сам Стрельцов стоял посреди кабинета, нависая над комнатой, словно полуразрушенная крепостная башня.
Френч на нем был расстегнут, обнажая намокшую от пота нательную рубаху. Лицо генерала стало багрово-синим, страшным, жилы на висках и толстой шее вздулись узловатыми веревками, а глаза… в этих налитых кровью, бешеных глазах не осталось ничего человеческого. Там бушевала слепая, животная, собственническая ярость самца, у которого посмели увести добычу прямо из-под носа.
Увидев меня на пороге, он шагнул вперед. Сапоги с хрустом раздавили хрустальные осколки на паркете.
— Ты… — прохрипел он, и звук этот был похож на клекот стервятника. — Ты, смольнинская шлюха! Ты с кем шашни крутила за моей спиной?! С кем на набережной обжималась, пока мой солдат семечки лузгал?!
Я осталась стоять в дверном проеме. Не сделала шага назад, не подняла рук, чтобы защититься. Мой спокойный, немигающий взгляд встретил его бешенство с той абсолютной, ледяной неподвижностью, которая действует на буйнопомешанных сильнее смирительной рубашки.
— Подбирайте выражения, Александр Аркадьевич, — произнесла я тихо, но так отчетливо, что Гришка в углу перестал скулить. — Вы в своем уме?
— В своем ли я уме?! — взревел он, хватая со стола раскрытую папку, которую принесла Ксения, и швыряя ее мне под ноги. Листы казенной бумаги веером разлетелись по полу. — Читай, гадина! Читай донос из транспортного отдела ГПУ! Ильин Михаил Васильевич! Бывший штабс-капитан царских саперов! Контра недобитая! Он у тебя валенки с ног стаскивал в чайной?! Он тебе деревянные цацки строгал под моими воротами?! Отвечай!
Ксения у окна ядовито прищурилась:
— Я всё видела, Саша. Они за руки держались у забора. Он ей в глаза заглядывал, как заправский ухажер. Она этого беляка в дом хотела впустить, когда ты на маневрах был!
— Молчать! — рявкнул Стрельцов на свояченицу так, что женщина присела, испуганно прижав уши.