Генерал повернулся к Гришке, ткнув в него носком сапога:
— Встать, скотина! Карабин на плечо и встать у входной двери с наружной стороны! Приказ: гувернантку из квартиры не выпускать. Попытается открыть засов — стрелять на поражение. Понял, сукин сын?!
— Так точно, товарищ генерал… — захлебываясь слезами, прохрипел ординарец, поднимаясь на четвереньки и подбирая карабин. — Всё исполню, виноват…
— Пошел вон на пост! И ты, Ксения, убирайся к чертовой матери, чтоб духу твоего здесь не было!
Свояченица генерала, испуганная тем ураганом, который сама же и вызвала, торопливо подхватила свою папку и боком, боясь повернуться к Стрельцову спиной, выскользнула из кабинета вслед за шатающимся ординарцем.
Мы остались вдвоем среди битого хрусталя и разлитого коньяка.
Стрельцов тяжело дышал, раздувая ноздри, и буравил меня взглядом. Он ждал. Он был уверен, что теперь, когда у меня отобрали документы, когда двери заперли на караул, когда жизнь растоптали в прах — я сломаюсь. Рухну перед ним на колени среди этих осколков, буду целовать полы его френча, умолять вернуть паспорт и обещать любую покорность.
Я стояла неподвижно.
Руки мои спокойно лежали вдоль швов платья. Лицо оставалось гладким, застывшим, словно высеченным из серого гранита. Ни единой слезинки не блеснуло в моих глазах, ни один мускул не дрогнул на щеках.
Взрослая женщина не тратит слезы на самодуров. Я смотрела на этого человека с такой бездонной, вымороженной пустотой, перед которой вся его генеральская ярость казалась мелкой суетой бесноватого мальчишки.
— Сказали всё, что хотели, Александр Аркадьевич? — мой голос прозвучал тихо, чисто, без малейшего надрыва.
Стрельцов поперхнулся воздухом.
Его брови мучительно дернулись вверх, на лице проступило глухое, суеверное оцепенение. Мое молчание ударило по нему страшнее любого проклятия. Он отобрал у меня всё — свободу, бумаги, право выхода — но не смог отобрать главного: моего внутреннего покоя и презрения к его насилию.
— Всё, — хрипло вытолкнул он из пересохшего горла. — Пошла в детскую. И не попадайся мне на глаза.
Я не стала отвечать. Сдержанно наклонила голову, перешагнула через лужу спирта и хрустящие осколки стекла и вышла в коридор.
За моей спиной дверь кабинета не захлопнулась — генерал остался стоять посреди своего разгромленного логова, тяжело опираясь на стол и глядя мне вслед.
А в прихожей уже лязгнул тяжелый наружный засов. Гришка встал на караул. Ловушка захлопнулась наглухо, отрезав меня от города, от морозного воздуха и от Михаила. Но на дне моего кармана всё еще звенела связка амбарных ключей, а в голове уже начинал выстраиваться холодный, математически точный план встречного удара.
Глава 24. Часовой у дверей
— Полина, а гулять мы сегодня не пойдем? — спросила девочка, не поднимая головы от ковра.
Она сидела у моих ног, увлеченно перебирая круглые пуговицы в старой жестяной коробке из-под леденцов. Я высыпала ей пуговицы полчаса назад, дав простое и монотонное задание: разложить перламутровые в одну кучку, костяные — во вторую, а металлические с гербами — в третью. Для испуганного детского рассудка, оглушенного недавним грохотом разбитого хрусталя и отцовским ревом, не было лекарства лучше, чем мелкая, осязаемая переборка гладких пуговиц.