— Сегодня не пойдем, Соня, — ответила я ровно, аккуратно затягивая шерстяную петлю. — На улице сильный буран, метет так, что домов напротив не видно. Посидим в тепле, доштопаем чулочки, сварим гороховый суп, а потом ты мне почитаешь сказку про царя Салтана.
Девочка подняла на меня свои ясные серые глазенки:
— А папенька… он больше не будет бросать графины?
— Не будет. Папенька пошумел и успокоился. У него много работы в кабинете.
Я не стала лгать ребенку про «доброго отца», но и нагнетать ужас не собиралась. Взрослая женщина знает: паника матери передается детям быстрее любой кори. Если ребенок видит, что руки гувернантки спокойны, что игла ходит ровно, а в печке трещат поленья — его мир остается целым, даже если за дверью караулит вооруженный часовой.
А часовой караулил.
Дверь детской была приоткрыта на ширину ладони — я нарочно оставила щель, чтобы слышать малейший звук в коридоре.
Оттуда, из полумрака прихожей, доносилось тяжелое, прерывистое сопение и глухой скрип дерева. Там, привалившись спиной к массивной дубовой входной двери, сидел на шатком табурете ординарец Гришка. Между его коленями торчал ствол трехлинейного карабина со снятым штыком. Парень не шевелился, но каждые пять минут шумно втягивал воздух сквозь разбитую губу и шмыгал носом, баюкая ушибленную скулу.
Стрельцов заперся в кабинете.
После утреннего урагана генерал не поехал на службу. Он вызвал по телефону адъютанта, сухо передал приказ об отмене лекций в Академии «по семейным обстоятельствам» и засел за карты. Из-под его двери тянуло горьким чадом крепчайших папирос и запахом валерьянки. Он не выходил даже на кухню, передоверив надзор своему избитому, перепуганному денщику.
Половица в коридоре тихо скрипнула.
В щель двери просунулось испуганное, бледное лицо Софьи Андреевны. Старая экономка сжимала в руках подол своего черного платья, ее круглые очки сидели на самом кончике носа:
— Полина Сергеевна… — прошептала она одними губами, боязливо косясь в сторону прихожей. — Выйдите на минутку. Христа ради, выйдите.
Я отложила штопку на подоконник, погладила Сонечку по макушке:
— Сиди, маленькая. Перебирай пуговицы. Я сейчас вернусь.
Я вышла в коридор, бесшумно притворив за собой дверь детской.
Экономка вцепилась в мой локоть холодными, дрожащими пальцами, увлекая меня в темную глубину бельевого простенка:
— Что творится-то, господи Иисусе… Ксения в Петросовет побежала, кричала на лестнице, что комендатуру на нас нашлет. Генерал сидит как бирюк, посуду всю перебил… А парень-то у дверей сидит, ружье держит! Да разве ж это видано, чтоб в благородном доме прислугу под караул ставили?! Нас ведь соседи за версту обходить станут, решат — заговор белогвардейский вскрыли!
— Тише, Софья Андреевна, — сказала я негромко, но с той твердой, отрезвляющей интонацией, которая мгновенно сбивает бабий переполох. — Никакого заговора нет. Есть уязвленное мужское самолюбие, которое бесится от собственного бессилия. Обед в доме варится?
Старуха моргнула, опешив от моего спокойного вопроса:
— Какой обед… руки трясутся, чугунок удержать не могу…