Я поднялся, подошел к мутному окошку барака, выходящему на пулеметные стрельбища.
Выход был один. Единственный, точный, бьющий без промаха.
Я сделаю ее своей законной женой.
Мысль эта обожгла меня не страстью, а сухим, торжествующим холодком стратегического расчета.
Женщина в Советской России образца двадцать второго года — это либо гражданка с трудовой книжкой, либо законная супруга ответственного работника. Если Полина станет моей женой — всё ее сопротивление рассыплется в прах. Она не сможет хлопнуть дверью и заявить, что ее служба окончена. Ее паспорт, ее судьба, ее имя — всё будет вписано в мой личный формуляр. Ни один комиссариат, ни одна биржа труда не примет ее заявления об уходе от военспеца такого ранга.
Она станет Стрельцовой. Моей. Законно, бесповоротно, перед лицом всей советской власти и гарнизона.
Спросить ее согласия?
Я усмехнулся в усы, выпустив струйку дыма в обледенелое стекло.
Смешно. Она откажет. Встанет в позу, задерет свой смольнинский нос и заявит, что не желает связывать судьбу с тираном. Спрашивать ее никто не станет. На войне согласие гарнизона перед капитуляцией не требуется — гарнизон просто ставят перед фактом падения цитадели.
В Петрограде всё решали связи и вес в партийных верхах.
Я служил Реввоенсовету не за страх, а за совесть, готовил кадры для молодой республики, и председатель Петросовета товарищ Зиновьев лично жал мне руку на октябрьском параде. Оформить бумагу о регистрации брака в отделе ЗАГСа без предварительной волокиты и явки невесты — для военспеца моего уровня это был вопрос одного телефонного звонка нужному человеку.
Я бросил окурок в пепельницу, надел каракулевую папаху и застегнул шинель на все крючки.
— Гришка! — рявкнул я в дверь. — Заводи драндулет! В город едем. В Смольный.
Через сорок минут служебный «Руссо-Балт», надсадно гудя на заснеженных петроградских мостовых, притормозил у массивного подъезда Центрального отдела ЗАГСа на проспекте 25-го Октября.
Здесь пахло казенным клеем, сырой штукатуркой и махорочным дымом. В длинных коридорах толпились разношерстные пары: матросы в тельняшках под расстегнутыми тужурками расписывались с фабричными девчонками в красных косынках, нэпманы в каракулевых шубах торопливо совали взятки секретарям за срочность, на стенах висели лозунги о раскрепощении женщины Востока и новом советском быте.
Я прошел сквозь очередь, не сбавляя шага. Звяканье моих шпор и золотой орден Красного Знамени на груди действовали лучше любого пропуска — толпа испуганно шарахалась к стенам, пропуская высокого, широкоплечего генерала с каменным лицом.
В кабинете заведующего отделом, товарища Самойлова — бывшего штабс-капитана, вовремя примкнувшего к большевикам — пахло крепким чаем и спиртом.
Увидев меня на пороге, лысоватый человек в потертом френче мгновенно вскочил из-за стола, протягивая обе руки:
— Александр Аркадьевич! Какими судьбами? Неужто с Академии комиссии проверки прислали?
— Дело личное, Самойлов, — я не стал жать протянутую ладонь, тяжело опустившись в кресло напротив стола и положив перчатки на край амбарной книги. — Мне нужно оформить запись актов гражданского состояния. Брак. Срочно.