— Михаил Васильевич — разумный человек, — спокойно сказала я. — И глупостей делать не станет.
— Вот именно! — осклабился Стрельцов, и в глазах его вспыхнуло злорадное торжество. — Разумный! Шкуру свою бережет, контра недобитая! Он уже понял, чью девку тронул! Я навел справки через особый отдел Балтийского флота: сидит твой Ильин в своем депо тише воды, ниже травы, гайки крутит и носа на улицу не высовывает! Понял, что за один косой взгляд в сторону этой квартиры к стенке встанет! Забыл он про тебя, Вяземская! Слышишь? Забыл!
Я выдержала паузу. Взрослая женщина не ведется на дешевые провокации домашних тиранов.
Я знала характер Михаила. Человек, похоронивший жену и сына в сыпнотифозной степи, прошедший германскую войну и саперные окопы, не был трусом. Он не метался под окнами с револьвером не от страха — он не делал этого потому, что обладал железной офицерской выдержкой. Он ждал. Он готовил тылы, как и обещал мне на заснеженной Пушкарской.
— Если забыл — значит, так тому и быть, — ответила я бесстрастно. — Вам виднее, Александр Аркадьевич. А мне нужно закончить мыть подоконники в детской. Сонечке пора делать ингаляцию с эвкалиптом.
Стрельцов поперхнулся воздухом на полуслове.
Его лицо снова пошло нехорошими темными пятнами. Он хотел скандала, хотел крика, хотел увидеть в моих глазах ужас покинутой женщины — а наткнулся на хозяйственную рутину гувернантки, которой здоровье его собственной дочери было важнее всех его допросов.
— Ступай, — выдохнул он сквозь зубы, сжав кулаки так, что затрещали швы на рукавах френча. — Ингалируй. Но помни: до Нового года осталось девятнадцать дней. Скоро в этой квартире ты будешь мыть полы не по своей воле, а по моему приказу.
Он резко повернулся и ушел обратно в кабинет, с силой захлопнув дверь.
Я взяла ведро, поднялась наверх и зашла в библиотеку, притворив створку.
Поставила ведро на пол, подошла к узкому простенку, откуда через вентиляционную решетку открывался обзор на генеральский кабинет.
Внутри Стрельцов снова налил себе коньяку. Выпил. Затем подошел к тяжелому немецкому сейфу «Артур Коппель», стоявшему в углу.
Достал из кармана длинный латунный ключ с тремя фигурными бородками, вставил в скважину, дважды повернул со скрежетом массивных ригелей. Распахнул толстую стальную дверь.
Я затаила дыхание, вглядываясь в нутро стального ящика.
На верхней полке лежали мои документы — серая книжка Петросовета, трудовая и карточки.
Но на средней полке…
Там лежали не только штабные карты. Там ровными стопками, перевязанными суровым шпагатом с сургучными печатями старого образца, высились тяжелые папки в тисненой коже с двуглавыми орлами на обложках. Бумаги Главного управления Генерального штаба царской армии за 1916–1917 годы. И рядом — две продолговатые жестяные коробки из-под чая, тускло отсвечивавшие тяжелым, недобрым желтым блеском.
Царское золото. Неучтенные фонды Академии, спрятанные военспецом на черный день.
Стрельцов достал из сейфа одну из папок, положил на стол и принялся торопливо просматривать листы, нервно кусая ноготь большого пальца. Лицо его было напряженным, затравленным.