Доктор Борис Савельевич Лившиц вошел в комнату, неся с собой терпкий шлейф петроградской непогоды: запах мокрого собачьего меха, карболки, йодоформа и дешевого махорочного табака. Это был невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти пяти в поношенном драповом пальто с облезлым каракулевым воротником. Из-под черной фетровой шляпы выбивались седые кудрявые патлы, а за круглыми стеклами очков в стальной оправе прятались цепкие, уставшие, всё повидавшие глаза военного хирурга.
В руке он держал пузатый кожаный саквояж с полустертым тиснением в виде царского орла, поверх которого химическим карандашом был небрежно намалеван красный крест.
Войдя, Лившиц остановился у порога, близоруко щурясь от яркого света двух керосиновых ламп. Ноздри его дрогнули. Он шумно втянул воздух, в котором пахло сухой перечной мятой, березовым жаром и яблочными пирогами, а не застарелой мочой, лекарствами и могильным холодом, как в прошлый его визит.
Взгляд доктора скользнул по пылающим изразцам голландки, по чистым подоконникам без единой полоски льда и остановился на ребенке.
Сонечка сидела на кровати смирно, сложив ручки на коленях. На ее щеках горел легкий, живой румянец, под глазами не было прежних сизых кругов, а светлые волосы были заплетены в две аккуратные, тугие косички, перевязанные лентами. При виде врача она не забилась под подушку, не заверещала от ужаса, а лишь робко кивнула:
— Здравствуйте, Борис Савельич.
Саквояж с глухим стуком опустился на табурет. Доктор медленно стащил с рук толстые вязаные перчатки, бросил их в карман пальто и повернулся ко мне.
Он долго, не моргая, разглядывал меня поверх очков. Сканировал мое темно-серое платье, чистый белый воротничок, спокойные руки, лежащие на спинке детской кровати. В его взгляде не было мужского интереса, как у Стрельцова; это был прицельный, профессиональный взгляд диагноста, который привык за секунду отличать симулянта от умирающего, а фальшивку от подлинника.
— Здравствуйте, Полина Сергеевна, — хрипло произнес он, растирая озябшие короткие пальцы. — Софья Андреевна на днях плакалась мне в аптеке, что вы тут революцию устроили. Я, грешным делом, думал — брешет старуха от обиды за урезанные пайки. А оно вон как…
— Порядок в доме еще никому не вредил, доктор, — ответила я ровно. — Раздевайтесь. Вода в умывальнике теплая, мыло и свежее полотенце на лавке.
Лившиц крякнул, скинул тяжелое пальто на руки подоспевшей Варваре и подошел к медному тазу. Мыл руки он долго, методично, по-лазаретному скобля ногти жесткой щеткой с карболкой, то и дело искоса поглядывая на меня через плечо.
Затем достал из недр саквояжа деревянную трубку-стетоскоп, согрел ее широкую воронку дыханием и подсел к Сонечке на край постели.
— Ну-ка, барышня, покажи старику, чем тебя тут пичкают. Спинку прямо. Не бойся, железом морозить не стану.
Следующие десять минут в комнате звучало лишь тихое постукивание пальцев доктора по худеньким детским ребрам да его отрывистые команды: «Дыши… Не дыши… Покашляй… Открой рот, скажи "а-а"».
Я стояла у изголовья кровати. Сонечка держалась за край моего фартука — не судорожно, а просто для уверенности, проверяя, рядом ли я. Лившиц выслушивал верхушки легких с такой въедливой дотошностью, с какой слушают мину перед разминированием: по три раза прикладывал ухо к одним и тем же точкам на спине, щупал лимфатические узлы под челюстью, оттягивал нижние веки, заглядывая в слизистую.