Она навела порядок. Сонька спит. В доме тепло. Завтра я действительно проверю амбарную книгу, хотя и так знаю, что эта чертова институтка права: Софья Андреевна давно потеряла берега и таскала продукты сумками, пользуясь моей слепотой. Вяземская взяла власть в доме не силой — она взяла ее точностью. Как хороший начальник штаба, который приходит в разгромленную дивизию, молча расстреливает двух проворовавшихся интендантов, ставит полевые кухни и заставляет полк снова держать фронт.
Но отдавать ей эту власть насовсем я не собирался.
Это моя крепость. Мой дом. Моя территория. Женщина в моем доме должна знать свое место: слушать приказ, опускать глаза и согревать постель, когда прикажут, а не диктовать условия у буфета.
Я вспомнил, как она подавала мне стакан. Тонкие, белые пальцы. Никаких колец. Чистый холщовый манжет без кружев. Ни тени кокетства, ни бабьей фальши, которой так разило от сестрицы покойной Веры — Ксении, мечтавшей влезть в эту квартиру на правах законной хозяйки. В Полине не было фальши. В ней была стать. Та самая стать, которую в женщинах высшего круга выбивали годами, но которая здесь казалась врожденной, непоколебимой.
Сломать ее?
Рука сама потянулась к воротнику френча, расстегнула вторую пуговицу. В горле пересохло.
Сломать было бы просто. Скрутить тонкие руки за спину, зажать рот, бросить на сундук в прихожей — силы во мне хватит на троих таких недотрог. Показать ей, кто здесь зверь, а кто добыча.
Но мысль эта вызвала не вожделение, а глухое, мерзкое чувство брезгливости к самому себе. Брать силой то, что можно подчинить умом — удел деревенских хамов и пьяной матросни. Я генерал. Я умею вести правильную осаду.
Если эта женщина решила сыграть со мной в стойкость — что ж, диспозиция принята.
Она думает, что победила, потому что сварила хороший суп и уложила ребенка без крика? Ошибаешься, Полина Сергеевна. Ты просто выиграла первый аванпост.
Завтра я проверю твои расчеты. Заставлю отчитаться за каждую золотниковую гирьку. А вечером… вечером мы сядем за шахматы.
Я должен увидеть, как работает ее голова. Должен нащупать ту слабину, ту скрытую червоточину, которая есть в каждом человеке, возомнившем себя неуязвимым. И когда я найду эту трещину — я надавлю на нее со всей силой своего веса. Ты будешь смотреть на меня снизу вверх, институтка. Будешь дрожать, когда я вхожу в комнату, но не от бабьего страха, а от осознания, чья железная воля держит тебя над этой голодной петроградской пропастью.
Я подошел к окну.
За двойными рамами бушевала метель. Ветер гнал по Каменноостровскому белые смерчи поземки, крутил фонарные огни, завывал в водосточных трубах. Где-то далеко, за Невой, глухо ухнул заводской гудок ночной смены Путиловского завода.
Я раздавил окурок в пепельнице, аккуратно закрыл крышку портсигара с монограммой и повернул латунное колесико фитиля на лампе.
Огонек в зеленом стекле вспыхнул и погас, погрузив кабинет в тяжелую, смолистую тьму.
Завтра в шесть утра начнется новый день. И в этом дне я разберусь с тобой по всем правилам военного искусства, Вяземская. Посмотрим, кто из нас первым запросит пощады.