Но доска сопротивлялась.
На каждый его наскок я отвечала сухими, внешне неприметными маневрами. Черный конь встал на c6, пешка укрепила пункт d6, пешечная цепь сомкнулась, образовав глухой, непробиваемый панцирь. Стрельцов бросал фигуры вперед, но они увязали в моей обороне, словно пушечные лафеты в осенней петроградской грязи. Нападать на пустоту было невыносимо трудно.
Прошло полчаса. В кабинете воцарилась тяжелая, плотная тишина, прерываемая лишь сухим щелканьем костяных донец да мерным тиканьем напольных часов в углу.
Стрельцов перестал улыбаться.
Папироса в его пальцах давно истлела до самого мундштука, оставив едкий запах жженой бумаги. Он раздавил окурок в бронзовой пепельнице, расстегнул ворот тужурки и навалился локтями на край столика. Его взгляд метался по диагоналям доски, выискивая скрытую брешь.
— Ты где так играть училась, Вяземская? — глухо, с непонятным напряжением в голосе спросил он, не поднимая головы. — В Смольном в такие шахматы не играли. Там в поддавки барышень натаскивали, чтоб кавалеров не обижать.
— В Смольном была хорошая библиотека, Александр Аркадьевич, — соврала я глазом не моргнув, переставляя ладью на полуоткрытую линию. — И много свободного времени в дождливые дни.
— Врешь, — бросил он коротко, но без злобы. В его голосе звенело то особое, азартное раздражение, которое охватывает военачальника, когда на безымянной высоте вместо взвода ополченцев он внезапно натыкается на закопанный в землю бетонный дот с пулеметами. — Ты мыслишь не как девка. Бабы фигурами дорожат, ферзя прячут за юбку, пешек жалеют. А ты отдала пешку на b7 и глазом не моргнула. Зачем?
— Чтобы вскрыть вашу вертикаль, — ответила я, глядя прямо на его нахмуренное лицо. — Пешка — мелкая потеря, если взамен берешь контроль над пространством. Разве на фронте поступают иначе?
Стрельцов скрипнул зубами.
Он почувствовал ловушку. Слишком поздно понял, что его белая ладья, проглотившая наживку на краю доски, оказалась отрезана от короля, а мой чернопольный слон уже держал под прицелом всю длинную диагональ.
Генерал протянул руку к белому ферзю, пальцы его на секунду зависли над резной короной, подрагивая от внутреннего напряжения. Он хотел атаковать. Вся его натура боевого командира бунтовала против отступления; он привык давить массой, бросать резервы в прорыв. Но математика доски была беспощадна: любой шаг вперед вел к неизбежной потере качества и развалу белого фланга.
Минута тянулась за минутой. Часы на стене гулко отбили половину десятого.
Я сидела неподвижно. Руки спокойно лежали на коленях, дыхание оставалось ровным. Я видела, как тяжело дается ему эта пауза. Взрослый, властный мужчина, перед которым дрожали курсанты Академии и красные интенданты, сейчас вел тяжелейший бой с собственной гордыней.
Признать, что институтка переиграла его в позиционной стратегии — значило расписаться в собственной уязвимости.
Наконец Стрельцов медленно, с видимым усилием отвел руку от ферзя. Его ладонь легла на белого короля.
Один шаг в сторону. Ход h1. Глухая защита.
Я едва заметно перевела дух. Он понял. Он уступил инициативу, отказавшись от самоубийственного штурма.