Пауза.
— One moment, sir. I’ll check our system. (Одну минуту, сэр, я проверю по системе.)
Эта минута кажется вечностью. Я закрываю глаза и жмурюсь от напряжения. В висках страшно стучит, а по душе расползается чёрный, холодный страх.
— Yes, yes, — возвращается голос. — She is staying with us. (Да-да, она остановилась у нас.)
Сердце делает скачок.
— Did you see her today? (Вы видели её сегодня?)
— I’m not sure. But according to the picture on the passport, it was her. I saw her leaving around seven pm. (Я не уверен, но, судя по фото в паспорте, это была она. Я видел, как она выходила из отеля около семи вечера.)
Меня будто ударили под дых. Я стискиваю челюсть.
— Did you see her coming back? Her phone is not answering. Please, call her room. (Вы видели, она вернулась? Её телефон не отвечает. Пожалуйста, позвоните ей в номер.)
— Yes, sir. One minute. (Да, минутку.)
Следующая минута уже похожа на ад. Айдар смотрит на меня, ждёт, потирает ладонью лоб, а я считаю удары сердца и чувствую, как по спине стекает пот.
— She’s not answering, sir. (Она не отвечает.)
— Maybe she’s sleeping. Please, go and check. Knock on the door. Please. (Может, она спит. Пожалуйста, сходите, проверьте. Постучитесь.)
Он обещает сходить к Маре и просит перезвонить через десять минут. Я кладу трубку и смотрю на Айдара.
— Он видел, как она уходила в семь.
Айдар выдыхает резко и шумно.
— Я же сказал ей сидеть в номере. Там мародёры на улицах.
Положив телефон на стол, тру лицо ладонями, пытаясь сохранить остатки спокойствия.
— Я полечу туда.
Айдар смотрит на меня так, будто я сошёл с ума.
— Артур, аэропорт Катманду закрыт.
— Какие есть варианты? — холодно спрашиваю я. — Никто не будет её искать, пока в стране фактически революция.
— Обратимся в посольство?
— Я смотрел. Там почётное консульство, от него толку мало. За Непал отвечает Дели. Может, туда полететь и потом на машине до границы?
Айдар что-то быстро печатает в телефоне, потом говорит:
— Гражданам Казахстана нужна виза в Индию, а в Непале она ставится по прилёту.
— Блядь.
— Предлагаю подождать до завтра. Соцсети уже разблокировали, думаю, будут ещё решения.
— Я не могу ждать, — поднимаю на него разбитый взгляд. — Я должен найти её, вернуть домой.
— Какая же она упрямая, — Айдар сжимает пальцы в кулак. Я знаю, что они давно дружат и никакие романтические отношения их не связывают. Но почему-то в этот момент я ревную её к нему: потому что он знает её больше, потому что с ним она смеётся и делится всем. — Ещё во время Кантара такие фокусы выкидывала. Прибежала с такими шарами ко мне и говорит: «Мы сняли перестрелку. Мы с Ванькой от страха чуть не пересрались, легли на землю, руки за головы убрали. Потом всё закончилось, я поднялась, а военные мне машут: мол, иди, вали быстрее». Глаза шальные, адреналинщица хренова.
Я знаю, что он говорит это любя. Он так же напуган, как и я, просто, в отличие от меня, не скрывает эмоций.
— Но она всегда добивалась того, чего хотела. Несколько лет назад, когда ещё корром была, поехала в область на съёмки. И там один мужчина из аула попросил её помочь. У него сын болен гемофилией, а лекарства, которые были нужны, задерживались из Астаны, потому что Минздрав что-то там не подписал. Ну, как всегда — наша бюрократия. И Мара поехала в тот аул, сняла сюжет про мальчишку. Там пацан пятилетний лежал весь в кровоподтёках. С лекарствами мог вести обычную жизнь, без лекарств — вот так лежал. Она приехала, подняла Минздрав на уши, звонила им бесконечно, требовала комментарии, пока в ту область поставки не наладили. И как сюжет вышел, родители мальчика позвонили — сказали, лекарства им прямо домой привезли и на обследование в Алматы позвали. А до этого никому не нужен был этот аульский мальчик с гемофилией.