В мою последнюю неделю на работе мы не виделись. В преддверии нового сезона у него завал. Айдар как-то упомянул вскользь, что на «Утре» такие пертурбации, что все в шоке. А ещё все боятся Миллера. Ну, кроме меня, конечно.
Через двадцать минут мы уже подъезжаем к аэропорту. Поток машин, суета. Папа паркуется, тащит мой чемодан к входу в здание. Внутри уже людно, объявляют регистрацию на мой рейс. Я лечу с туристической группой — в последнее время это снова стало распространено, как в советские времена. Никто из нас не знаком друг с другом, но в Непале мы будем передвигаться вместе. Лететь предстоит через Дели, в пути будем почти десять часов.
Папа обнимает меня, прижимает сильнее, его знакомые, шершавые пальцы гладят меня по волосам.
— Эх ты, Макося, моя маленькая авантюристка, — он называет меня детским прозвищем, а в голосе проскальзывает смесь гордости и вечной, отцовской тревоги.
Мама чуть ли не плачет, поправляя мне воротник ветровки:
— Держись группы. И нормально питайся, слышишь?
Я улыбаюсь, целую их по очереди. Чувствую себя одновременно взрослой, самостоятельной женщиной и маленькой девочкой, которую впервые отпускают одну в лагерь.
— Ну всё, пойду, — говорю я, обхватывая ручку чемодана.
И в этот момент в сумке звонит телефон. Ну кто ещё может звонить в такое время? Брат или сестра, скорее всего. Я вытаскиваю мобильный и, увидев на дисплее имя, не верю своим глазам.
По всему телу пробегает волна жара — от макушки до кончиков пальцев.
— Кто это? — спрашивает мама, насторожившись.
— Минутку, — выдавливаю я и отхожу на пару шагов, прижав телефон к уху. — Да?
— Ты ещё не ушла на регистрацию? — без приветствий, сразу в лоб спрашивает Артур.
— Нет.
— Я иду.
Сердце делает внутри «мёртвую петлю».
— Куда?
— Поднимаюсь. Где ты стоишь?
— Напротив аптеки, — отвечаю я почти машинально, глазами выхватывая вывеску.
— Понял.
Он сбрасывает звонок, а я прячу телефон в карман и возвращаюсь к родителям.
— Что случилось? — спрашивает папа.
— Артур. Здесь, — тихо говорю я.
Мама ахает, прикрывая рот ладонью. Папа меняется в лице, его челюсть напрягается.
— Зачем? Что это за новости, Акмарал? — мама явно не одобряет.
— Мам, это ничего не значит, — пытаюсь успокоить её и себя, но выходит неубедительно.
— Мара, жизнь твоя, но не наступай на старые грабли.
— Мама, вон он идёт, — выдыхаю я, увидев его.
Миллер уверенно пересекает зал в серых брюках и чёрной водолазке — статный, холодный, далёкий. Он ищет взглядом меня, а когда находит, не отпускает. В этот момент во мне со звонким хрустом ломается лёд, и вопреки всем доводам, обидам и страхам рождается дикая, необъяснимая радость от его приезда.
— Здравствуйте, — говорит он, протягивая руку моему отцу.
Папа секунду смотрит на эту руку, потом, соблюдая приличия, пожимает её. Крепко, но без дружелюбия. Мама кивает сдержанно:
— Здравствуй.
— Ладно, доча, мы поедем, — говорит папа, прерывая неловкое молчание. Он снова обнимает меня, и я благодарна ему за эту чуткость, за то, что не устраивает сцен. — Всё, поехали.
Мама косится на Артура, но тоже обнимает меня на прощание, шепча на ухо: «Береги себя». Они уходят, растворяясь в потоке людей, а мы остаёмся одни. Шум аэропорта превращается в отдалённый гул. Есть только он, я и эта нелепая, напряжённая тишина между нами.