— Спасибо за правду, Борис Савельевич, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я ценю ваше предупреждение. Но бежать мне сейчас некуда. На дворе ноябрь двадцать второго года, у меня нет ни родных, ни денег, ни теплой одежды. Выброситься на улицу — значит погибнуть через неделю под забором.
— И что вы намерены делать? — Лившиц развел руками. — Ждать, пока он накинет на вас аркан?
— Я намерена бороться за свое пространство, — ответила я твердо. — И вы мне в этом поможете.
Доктор опешил:
— Я? Чем, позвольте узнать?
Я подошла к столику, выдвинула ящик и достала чистый лист казенной бумаги, чернильницу и ручку с чистым стальным пером:
— Вы напишете официальное медицинское предписание.
— Какое еще предписание?
— Черным по белому, с круглой печатью и вашей подписью. Вы укажете, что Софье Александровне Стрельцовой для закрепления ремиссии и предотвращения рецидива туберкулезного процесса жизненно необходимы ежедневные прогулки на свежем воздухе. Не менее полутора часов в светлое время суток, вдоль набережной, вне зависимости от погоды. И проветривание комнат дважды в день.
Лившиц посмотрел на бумагу, потом на меня. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с неподдельным восторгом:
— Так вы хотите пробить брешь в его осаде?
— Я хочу иметь законное право выходить из этой квартиры каждый день, — отрезала я. — Генерал может наплевать на мои капризы, но он не посмеет ослушаться прямого приказа дивизионного врача, если речь идет о жизни его дочери. Он боится потерять ее так же, как потерял жену. На этом страхе мы и сыграем.
Старый хирург долго смотрел на меня, потом вдруг коротко, беззвучно рассмеялся, обнажив неровные желтые зубы:
— Ай да институтка… Ай да смолянка. Да вы, голубушка, почище любого полкового комиссара маневры крутите.
Он решительно подошел к столу, сел на стул, расправил лист бумаги и обмакнул перо в фиолетовые чернила.
Перо заскрипело по бумаге четко, размашисто, выводя латинские термины, параграфы и грозные медицинские формулировки. Лившиц писал со вкусом, не жалея казенной строгости: «Категорически воспрещается… Жизненно показано… Ответственность за неисполнение возлагается на комендатуру…».
Поставив жирную закорючку подписи, он вынул из жилетного кармана металлическую печать на деревянной ручке, подышал на резинку и с силой припечатал синий фиолетовый кружок к нижнему углу листа.
— Держите, — он протянул мне подсохший лист. — Ваш пропуск во внешний мир, Полина Сергеевна. Только помните: Стрельцов этот приказ подпишет, но поводок из рук не выпустит. Он выставит конвой.
— Пусть выставляет, — я аккуратно сложила документ вчетверо и спрятала в карман фартука к тяжелой связке ключей. — Главное — сделать первый шаг за порог.
Лившиц поднялся, подошел к табурету и защелкнул латунный замок своего пузатого саквояжа. Звук получился сухим, коротким, поставившим точку в нашем тайном сговоре.
— Пойду, — проворчал он, натягивая перчатки. — На Выборгской тифозный барак ждет, там не до шахматных партий. Берегите девочку, Полина. И себя берегите. Вы этому дому нужнее, чем сами думаете.