— Войдите! — донеслось из-за двери сиплое, простуженное рявканье.
Я нажала на латунную ручку и шагнула через порог.
В кабинете стоял сизый, тяжелый чад от папирос «Сафо». Зеленая лампа на столе горела вполнакала, бросая изумрудный круг на ворох раскрытых штабных карт с нанесенными красным карандашом эшелонными маршрутами.
Стрельцов сидел за столом, расстегнув ворот зеленого френча, и массировал виски широкими, темными пальцами. Перед ним стоял остывший стакан чая в серебряном подстаканнике, а рядом на блюдце лежала нетронутая горбушка ржаного хлеба.
Увидев меня, генерал не убрал рук от лица, лишь тяжело перевел взгляд исподлобья.
— Чего тебе, Вяземская? Если насчет крупы или керосина — завтра с Софьей разбирайся. У меня голова раскалывается, не до бабьих счетов.
— Я не насчет крупы, Александр Аркадьевич, — спокойно сказала я, подходя к столу и останавливаясь в двух шагах от его массивного края. — Я по поводу Софьи Александровны.
При упоминании дочери Стрельцов нахмурился, пальцы его замерли на висках.
— Что с ней? Опять припадок? Жар?
— Напротив. Девочка совершенно здорова. Ее осматривал доктор Лившиц.
— Ну и слава богу, — генерал раздраженно махнул рукой, потянувшись к пачке папирос. — Раз здорова — пусть сидит в детской и учит французские спряжения. Займись делом и не отвлекай меня по пустякам.
— Это не пустяки, Александр Аркадьевич, — я сделала шаг вперед и опустила на зеленое сукно стола, прямо поверх штабной карты, лист бумаги с синей гербовой печатью. — Это официальное предписание дивизионного врача. Прочтите.
Стрельцов замер с незажженной папиросой в зубах.
Его брови медленно поползли к переносице, образуя глубокий вертикальный ров. Он посмотрел на бумагу так, словно перед ним положили не медицинский акт, а ультиматум польского командования. Не спеша взял лист в пальцы, поднес ближе к зеленому свету лампы и принялся читать.
С каждой секундой лицо генерала темнело.
Желваки на его квадратных скулах заходили ходуном, крылья широкого носа хищно раздулись. Глаза пробежали по латинским терминам, зацепились за параграфы и остановились на размашистой подписи старого хирурга.
— Что-о?! — прорычал Стрельцов, и папироса с хрустом переломилась в его сжатом кулаке. Табачные крошки посыпались на карту. — Ежедневные прогулки? По полтора часа вдоль набережной?! В ноябре месяце, по гнили и сквознякам?! Борис с ума выжил на старости лет? У него в башке тифозный бред начался?!
Он скомкал край листа тяжелым пальцем и швырнул его обратно на сукно:
— Чушь собачья! Никаких прогулок! Я дочь на верную смерть не пущу!
Я не шелохнулась. Стояла прямо, сцепив пальцы перед собой, и смотрела прямо в его налитые кровью белки глаз с той абсолютной, холодной ясностью, которая всегда сбивает спесь с разошедшихся крикунов.
— Доктор Лившиц тридцать лет в медицине, Александр Аркадьевич. Он лечил не только ваших солдат под Стоходом, но и вашу покойную супругу. И он знает то, о чем вы предпочитаете молчать.
Стрельцов вскинулся, навалившись грудью на столешницу. Лампа качнулась, тени в углах кабинета заплясали причудливыми изломами.